23:01 

Фанфик: «Vae victis» от Дейдре

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Название: Vae victis (Горе побежденным).
Автор: Дейдре
Бета: Мика*
Гамма: Arme
Категория: джен, гет
Жанр: драма
Персонажи:Робер Эпинэ, Матильда Ракан, Альдо Ракан, Рихард Борн, Эсперадор Адриан, магнус Леонид.
Пейринг: Робер/НЖП
Рейтинг: PG-13
Размер: миди
Статус: закончен
Саммари: Преканон. После восстания Эгмонта Окделла чудом выживший Робер Эпинэ оказывается в Агарисе.
Дисклеймер: персонажи и вселенная принадлежат В.В. Камше.
Предупреждение: Дословные цитаты выделены курсивом. Увы, курсивом также выделены воспоминания.
Примечание: фик написан в честь дня рождения Nerwende.

@темы: фанфик, новый женский персонаж, миди, закончено, джен, гет, Робер Эпинэ, Рихард Борн, Матильда Ракан, Альдо Ракан, Адриан (Эсперадор), Леонид, PG-13

Комментарии
2012-12-09 в 23:04 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Создателю всего сущего, именем твоим и во имя твое...— доносившееся из зала главной палаты мерное бормотание монахов не успокаивало, только усиливало напряженность ожидания, хотя ждать было нечего. Разве что смерти.
Мэдосэ, те урсти пентони, — заскрежетал хор. Тени заметались под потолком, но выживший Эпинэ был рад им. В выделенной ему каморке он и мог видеть только тени — те, что скакали поверх дощатой перегородки, скрывающей от него большую палату; те, что приходили из памяти, напоминая о чужой подлости, о своих утратах и главное — о недавнем поражении и взявшей было за горло смерти. Здесь вообще все напоминало о смерти. Суровые равнодушные стены обступали со всех сторон. Тяжелые и грозные своды арок сбегались на потолке в острый шип бездушного милосердия и будто бы предвещали мучительную смерть распластавшемуся на соломе человеку. Смешной финал для тех, чьим девизом от Круга было «Предвещает победу».
Сперва Роберу, когда он приходил в сознание, казалось, что это тюрьма, но какой-то сердобольный монах из раза в раз, терпеливо, с истинно эсператистским смирением, разубеждал больного, и теперь внук герцога Эпинэ несколько свыкся с мыслью о больнице. Итак, вместо Олларии — Агарис, вместо Занхи — приют Святого Марка, а итог все равно будет один — мучительная и позорная смерть, равняющая внука герцога и простолюдина. Победители вешали повстанцев как простых крестьян, добрые эсператисты хоронили цвет талигойской аристократии в одних могилах со своими бедняками. Выжившим в Ренквахе предстоит до дна испить горькую чашу поражения.
Робер ловил себя на том, что завидует погибшим со славой на поле битвы — у них оставались знамена и честь. Выжившие огрызки человеческой плоти, догнивавшие в приюте Святого Марка, этого утешения уже не имели. Судьба, хромоногой кошкой, выскочившей из-за угла, напугала коня и тот, сбросив всадника, умчался дальше — в Торку, в Эпинэ, в Рассвет... Или конь, шарахнувшись от неведомой угрозы, утонул в тех проклятых болотах, а всадник, вопреки замыслу Создателя, угодил в Закат не сразу? Лихорадка то завладевала им полностью, то отступала. В бреду он снова и снова возвращался в Ренкваху, и все повторялось: духота, жара, озверевшее комарье и чей-то отчаянный крик «Кавендиш удрал!»… Лицо отца, мокрое, распухшее от укусов, удивленные глаза Мишеля и Сержа. Они могли уцелеть – полумориски выдержали бы любую гонку, но Эпинэ не ушли… Или ушли? Или живы и они, ведь Робер сперва считал мертвым и себя, ведь и его имя называли среди мертвецов! Вопреки всему разумному он старался надеяться, что Леворукий пошутил, что уцелел хоть кто-то, хотя это было бы немилосердно. И знатный пациент забрасывал монахов вопросами, на все лады повторявшими один, главный: неужели я — последний? Монахи бормотали обыденные слова утешения и призывали положиться на волю Создателя, им не было дела до терзаний выжившего Эпинэ.
Братья милосердия в своих серых сутанах с утра до вечера сновали мимо темной комнатушки: то они спешили к мессе, то разносили пищу, то ухаживали за недужными. Дела духовные были тесно связаны с делами лекарскими. Перегородки в человеческий рост — дань уважения талигойскому дворянину и потомку святого Адриана — не могли заглушить доносившееся из основной палаты пение псалмов и отвечающие чистым голосам монахов хрипы и стоны больных. Также как запах ладана не мог заглушить запахов гангрены и изнуренных лихорадкой тел. Таинство смерти было открыто всем органам чувств, которые еще могли что-либо ощутить. Цитаты из Эсператии, выбитые огромными буквами причудливого угловатого шрифта прямо на стене, над изголовьем постели, поучали больных и немощных, напоминая, что доброму эсператисту более подобает готовиться ко встрече с Создателем, нежели надеяться на выздоровление. Леворукий дернул Робера за язык, когда на второй день он нашел в себе силы спросить у зашедшего к нему лекаря о значении подавлявших его слов. Тот, безразлично шевеля губами, поднял отсутствующий взгляд на пациента, зачем-то коснулся голубка на плече и невыразительным голосом перевел: «Человеку надлежит однажды умереть, а потом суд».
Суд… Иноходец часами не мог отвести взгляда от высоких сводов потолка. Границы арок терялись где-то в мрачной бесконечности этой проклятой бездны. Маленькие узкие окна под самым потолком казались скорее случайным просчетом архитектора и каменщиков, нежели частью общего замысла. Света было слишком мало для того, чтобы разогнать царивший в приюте Святого Марка постоянный сумрак отчаяния, но он все-таки был, этот свет. И вселял хоть какую-то надежду на то, что где-то далеко, за этими высокими стенами, еще теплится жизнь, еще плетут венки молоденькие девушки, еще кутят шальные наследники дворянских фамилий, нет-нет, да и срывающие поцелуи со свежих, более или менее невинных губ. Робер медленно, стараясь не потревожить ран, вздохнул. Изучать почти невидимые окна было интереснее, чем в четырехсотый раз всматриваться в пугающую надпись в изголовье. Человеку предстоит однажды умереть… Они и умерли: добродушный и улыбчивый отец, полный жизни и страсти Мишель, веселый и порывистый Серж. Отец и братья навсегда останутся молодыми и сильными: защищая уходящих соратников, они заслужили себе место в Рассветных Садах — это было единственное, во что Иноходец верил. Хотел верить. Он никогда раньше не задумывался о Создателе и не верил клирикам — у Робера Эпинэ были враги и были друзья. А еще была Торка. Все это рассыпалось по слову деда, и теперь ничего не осталось.
Сквозь щели окон пробился солнечный луч и рассыпался золотыми искрами по темному камню. Казалось, что мрачные стены впитывают в себя солнечное тепло, пытаясь сожрать и этот слабый огонек жизни, им пока неподвластный. Лучик растерялся и исчез — наверное, солнце закрыла туча, но Робер не мог в это поверить. Он точно знал, что жизнь и солнце не могут задержаться в этих стенах, пропитанных смертью и страданием. Для попавших в приют Святого Марка нет солнца, оно заканчивается на пороге. Робер закашлялся. Затихшая было боль роем разозленных пчел вцепилась в измученное тело. Где-то еще было солнце и, наверное, радость жизни, но не для кукушонка Эпинэ.
Колыхнулась занавеска и невзрачный монашек в неурочный час вбежал в каморку. Бормоча что-то себе под нос, он принялся суетливыми движениями поправлять плащ больного, одновременно запихивая ногой вылезшую из тюфяка солому. Пытаясь успеть везде и всюду, помощник лекаря задел рану и Робер не смог сдержать стона. Монашек испуганно замахал руками, и Иноходец затих, проклиная Агарис, Леворукого и нелепую шутку судьбы, загнавшую его в этот склеп.
— Осторожнее, Ваше Высочество, — услышал он, — здесь ступенька!
— Твою кавалерию! — раздался в ответ глубокий женский голос. Его обладательница была сердита и привыкла требовать. — Я, может быть, стара, но не слепа!
Сделав над собой усилие, Эпинэ открыл глаза и впился взглядом в вошедшую женщину, которую почтительно поддерживал невзрачный лекарь. Она не была старой, о нет! У нее просто не было возраста, как нет его у самой жизни. Эта женщина, кем бы она ни была, принесла с собой огонь и летнее тепло, которых не было в этих стенах, о существовании которых он уже начал забывать. Как и всякий южанин, Робер ценил женскую красоту и знал, что хорошенькое личико не заменит сияющей полноты жизни, озаряющей все вокруг своим светом. В вошедшей женщине была эта полнота, в одно мгновение оживившая этот склеп.
— Маркиз Эр-При, — лекарь вился вокруг женщины скользкой серой гадиной и угодливо вилял хвостом. От ярости темнеет в глазах: маркиз Эр-При — титул отца, в крайнем случае — Арсена или Мишеля! Кто-то из них еще может быть жив! Не встать, не высказать все, что наболело, ему хватает сил лишь на то, чтобы смерить лекаря тяжелым взглядом, которого безраздельно поглощенный гостьей эсператист и не заметил. — Вас пришла навестить вдовствующая принцесса Ракан.
Великолепная Матильда, конечно… Роза изгнанников, как называл ее дед. Принцесса действительно была розой, настоящей королевой цветов, во всей своей силе и красоте. И еще у нее были шипы, затаившиеся в уголках глаз, выступающие из уверенной позы и скрещенных на груди рук. Робер попытался приподняться, однако обессилено свалился на тюфяк. Кровь прилила к щекам.
Простите, Ваше Высочество, я не могу приветствовать вас, как должно, — пробормотал он, виновато улыбнувшись.
— Приветствовать! — возмутилась царственная Матильда, подходя к убогому ложу. — Не вставайте, маркиз! Вы же ранены.
Он ранен. А еще в нем не осталось жизни. Той жизни, которой была наполнена нежданная и неожиданная посетительница. Прикрыв глаза и ненавидя свою беспомощность, Робер грелся в лучах тепла этой упоительно настоящей женщины.
— Благодарю вас, маркиз. Вы с оружием в руках вышли за наше дело… — услышал последний Эпинэ и, дернувшись, открыл глаза. Вышли?! Дело?! Насколько он помнил, дело Раканов волновало только Эгмонта. Как это вдруг оказалось… Последний совет — они только что узнали о прорыве… Тогда, перед лицом более чем вероятной гибели, и взорвались нелепыми обвинениями — каждый на свой лад — единые прежде люди.
— Ваше Высочество, — запротестовал было Робер.
— Вы отправляетесь со мной, маркиз, — сообщила Матильда Ракан тоном человека, уже принявшего окончательное решение. — Вы — верный вассал нашего дома и я не позволю вам подыхать в этой дыре.
Верный вассал, как же… Протесты бесполезны, Великолепная Матильда не слышит их, и слышать не желает.
— Желание дамы — закон, — галантно склоняет голову Робер, кляня себя за малодушие, ненавидя себя за ту радость, которую испытывает при одной только мысли о том, что сможет вырваться из этого склепа. Чужое имя, чужие заслуги, чужое дело… Неужели это все, что судьба уготовила уцелевшему Эпинэ?!

2012-12-09 в 23:05 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Переезд в дом Ее Высочества Робер запомнил смутно. Ржали лошади, кряхтели носильщики, над головой то и дело звучали распоряжения. Принцесса Ракан оказалась очень деятельной особой, заставившей приютских монахов безропотно выполнять все ее указания.
— И на них можно найти управу, — подмигнула Матильда, когда Робер удивился расторопности и собранности служителей Создателя. — Твою кавалерию, — выругалась она, — Ожиданием можно заняться и позже! Прежде всего — живые!
Иноходец не мог с ней не согласиться. И, несмотря на угрызения совести перед отцом, братьями и всем погибшими в Ренквахе, его радовал крадущийся по потолку тонкий солнечный луч. До одури хотелось снова ощутить его тепло на лице, снова почувствовать свист ветра в ушах и хмельной восторг летящего галопа, когда конь и всадник становятся единым целым, а дорога как будто сама ложится под копыта. Смутно вспоминались деревенские свадьбы с их отчаянными ночными плясками у костра, на краю памяти промелькнул мерцающий огонек изломной свечи. Ренкваха была закатным пламенем, в котором он должен был сгореть, но вопреки всему выжил.
И, быть может, дождется рассвета...

Некогда роскошный особняк на площади Святого Иоанна обветшал и требовал если не перестройки, то, по меньшей мере, основательного ремонта. Иноходец успел заметить со своих носилок потемневший от времени потолок, отошедшие кое-где обои, вытоптанные до дыр ковровые дорожки, услышать протяжный скрип подгнивших лестничных ступеней. Однако осознание бедности осевших в Агарисе Раканов быстро отлетело на четвертый план, едва лишь носильщики внесли больного в приготовленную для него комнату. Она показалась внуку великого Анри-Гийома верхом роскоши и пределом мечтаний: небольшая, но заполненная до потолка воздухом и светом, с чистыми простынями и большим окном. Запах воздуха — каким, оказывается, сладким он бывает, как пьянят солнечные лучи, скачущие по полу, стенам, потолку! Довольно зажмурившись, Иноходец подставлял лицо теплым солнечным лучам и летнему ветерку.
Чьи-то сильные, равнодушные руки подняли истерзанное тело и осторожно переложили на широкую постель, и Робер уткнулся взглядом в потолок. В отличие от набившего оскомину темного потолка богадельни, своды которого терялись где-то над головой, этот был виден полностью. Молодой Эпинэ почти успел забыть о том, каково это — видеть. Видеть стены и потолок над головой, видеть повсюду яркие пятна солнечного света, различать цвета: алый, золотой, зеленый — не только сочетания серого и черного, дышать вольным воздухом — воздухом города, живущего своей жизнью, не впитывать больничное зловоние страданий и разлагающейся плоти, смешанных с приторностью молитвенных курений. Впервые за долгое время Робер почувствовал себя по-настоящему живым и почти счастливым, на какое-то мгновение он показался себе обитателем Рассветных Садов и даже не сразу вспомнил о том, что должен бы поблагодарить хозяйку. Свежие простыни приятно холодили разгоряченную кожу. Робер провел ладонью по мягкой ткани, кисть, скользнув, безвольно свесилась с тюфяка.
— Тебя лихорадит, Эр-При, — отметила хозяйка в присущей ей откровенной манере. Робер нехотя открыл глаза. Опущенные шторы в другое время стали бы преградой для солнечных лучей, но после сумрака, царившего в приюте Святого Марка, даже приглушенный и рассеянный свет резанул по глазам. Пришлось сощуриться. Силуэт хозяйки дома расплывался не то от солнца, не то от слабости смотрящего.
— Я не Эр-При, — выдавил Робер. Собственный голос показался ему предсмертным хрипом старой вороны. — Эр-При — Мишель, он уцелел.
— Ты бредишь, — расстроено покачала головой принцесса. Робер услышал скрип половиц — Матильда Ракан подошла к постели и тяжело опустилась на всхлипнувший стул. — Выжил только ты, Робер, — тихо сказала она, накрыв руку раненого своей. Ладонь принцессы была шершавой, теплой и крепкой, это не руки матери или возлюбленной, так сжимает твою ладонь верный друг, так хороший наездник треплет конскую гриву. Прикосновение Розы изгнанников дарило надежду, было опорой и маяком в окутавшем будущее тумане неизвестности.
— И меня считали мертвецом, Ваше Высочество, — не глядя на собеседницу ответил он. — Я видел смерть Сержа, но отец… Мишель… — слова застревали в горле комом невысказанных надежд. Принцесса крепко сжала его руку.
— Видели другие, — жестко отрезала она. — Не валяй дурака, — продолжала Матильда, — маркиз Эр-При теперь ты. — Немного помолчав, принцесса с горечью продолжила. — Паршивый из меня утешитель, верно? Но я всегда думала, что лучше так, сразу, чем лелеять свою боль и пестовать надежду.
Тот, кто лелеет боль свою не стоит имени мужского, — пробормотал Робер строчку из какого-то стиха, мучительно жалея, что сбегал от менторов. Говорить о чем угодно, только не о Мишеле, не об отце… Но… Не лучше ли узнать все сразу? Надежда придавала сил, но теперь она же мучительно разъедала душу. — Кто видел? — тихо спросил он, широко раскрыв глаза.
— Молодые Борны, — ответила Матильда, не выпуская его руки.
Рихард… Нахмуренные брови, внимательный взгляд, ввалившиеся щеки. Сжатое на прощание плечо. Они оставались с отцом и Мишелем… Борны — не Кавендиши, сеять панику не станут и зря не скажут. Значит, видели сами. Значит, он и правда последний… Разрубленный Змей, за что?!
— Борны живы? — наконец спросил он, нахмурившись — как будто это могло унять стук в висках.
— Приехали незадолго до тебя, — подтвердила принцесса.
— Ваше Высочество, я хотел бы их видеть, — попросил Робер, пытаясь приподняться. Попытка оказалась неудачной, и последний Эпинэ… Маркиз Эр-При… рухнул обратно на свежие простыни.
— Увидишь, — пообещала Матильда, поправляя подушку. — Только сперва подлечишься, а то тюфяк тюфяком. — В руке принцессы откуда-то взялся бокал, резко пахнущий целебными травами. Робер поморщился, но Ее Высочество настойчиво приподняла голову больного и сунула бокал к губам.
— Пей, — приказала она. — Лекарь хороший, Эсперадора пользует. Он тебя в миг на ноги поставит.
Тинктуру пришлось выпить — отказывать дамам Робер никогда не умел.

2012-12-09 в 23:06 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— Где мой верный вассал? — раздался с порога звонкий молодой голос. Вассал? Робер приподнял тяжелую голову и всмотрелся в стоящего на пороге молодого человека. В его манере держаться читались непосредственная легкость и открытость, свойственные человеку, ни в чем не знавшему отказа. Совсем недавно Робер и сам был таким. Впрочем, нет — таким он не был никогда, каждый из сыновей маркиза Эр-При оставался еще и внуком великого Анри-Гийома, тень которого плотным туманом окутывала их души. В вошедшем юноше не было этого следа, его легкость напоминала скорее об Эмиле. Друг детства, который теперь навсегда останется врагом выжившему Эпинэ. Разрубленный Змей!
— Вассал? — переспросил вслух маркиз Эр-При, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей.
— Ну да, — ответил молодой человек, скорчив гордую и, как ему, вероятно, казалось, внушительную гримасу. Он даже демонстративно задрал нос, но тут же испортил впечатление, покосившись на Робера, чтобы увидеть произведенный эффект. Робер, не выдержав, усмехнулся при виде этого непосредственного юношеского тщеславия. Гость тоже рассмеялся и широкими, размашистыми шагами подошел к кровати больного. — Я — Альдо Ракан, — представился он.
«Потомок древних талигойских королей! Конечно он считает Эпинэ своими вассалами», — сообразил Робер. Это было странно и неправильно — Дом Молний не служил Раканам, ни отец, ни дед не желали возвращения старой династии… Однако, отец мертв, а единственный — единственный? — уцелевший внук Анри-Гийома обречен оставаться в Агарисе.
— Не стесняйтесь, маркиз! — по-своему расценил принц молчание Робера. — Вы не можете служить нам, зато мы можем выполнить долг сюзерена по отношению к нашему верному вассалу!
— Ваше Высочество, — начал было маркиз Эр-При.
— Альдо, — перебил гость, останавливая собеседника нетерпеливым жестом, — называй меня просто Альдо. Терпеть не могу все эти церемонии, — с виноватой улыбкой признался принц. Так же улыбался Эмиль, когда хотел показать, что ему ничуточки не стыдно. И так же улыбался Серж, который больше никогда не улыбнется… Закатные твари!
— Что ж, в таком случае я — Робер, — сломался Эпинэ. Присяга уже сломана, жизнь разбита, а вино пролито. Почему бы не стать вассалом Раканов, таких же изгнанников, каким теперь стал и он сам. Забрав нового маркиза Эр-При из приюта Святого Марка, казавшегося теперь преддверием Заката, Раканы заслужили его верность. Кошки с судьбами Великой Талигойи, но благодарными Эпинэ были всегда и всегда платили свои долги. Иноходец все же вырвался из трясины. Конь сгинул, но зачем-то спас седока. Бесчувственного всадника вынесло прибоем на другую сторону вечности. Куда теперь? Возвращение в Талиг невозможно, но агарисская Талигойя приютит его до следующего восстания? А там… — Приветствую сюзерена, — улыбнулся маркиз Эр-При, чуть наклонив голову. Он снова уплывал в сон, чем-то похожий на бред. Что из всего происходящего не было сном, а что все-таки было, он еще успеет разобраться. Если выживет, конечно. А если нет — кошки с ней, с этой жизнью. Не жалко.

— Робер! — вечно серьезный Рихард стоял на пороге спальни и смотрел на лежавшего на подушках Эпинэ. Их взгляды встретились и посетитель провел рукой по лицу, словно отгоняя наваждение. — Как ты?
— Жив, — поморщился раненый. — И очень рад тебя видеть. — со времени последней встречи Рихард потемнел и как-то весь заострился. Борн был бледен, под глазами залегли тени. Тоже ранен? Или тоже не может спать по ночам? — Садись, — указал он глазами на прикроватный стул. — Рассказывай.
Рихард сел, на мгновение взгляды бывших соратников встретились, но оба тут же отвели глаза. Взгляд на взгляд — память, горькая память, которую так хочется выбросить к кошкам, и которую выбрасывать нельзя, не предав своих, не убив их еще раз. Но младший брат Карла Борна не умел сидеть потупившись. Через пару-тройку ударов сердца он снова смотрел в глаза маркизу Эр-При.
— Удо жив, — начал он, — Темплтон тоже уцелел. Из наших, — Рихард дернул углом рта, — живыми ушли Орбе, Гарбари и Фейен, герцог обещал добыть им амнистию. Остальные остались там. — немного помолчав, он продолжил устало, четко, сухо и беспощадно, будто военный доклад. — все твои тоже остались там. Принцесса сказала, ты в это не веришь... Я видел.
Молчание. Рука незаметно сжимает в горсти простынь и расправляет ее. Надо что-то сказать, но слова куда-то делись. Все, кроме одного, страшного в своей завершенности. Видел. Распухшие от комариных укусов, удивленные лица, потрескавшиеся губы, запекшаяся кровь. Видел — смелый и жизнерадостный Мишель, упрямый Арсен, добродушный и справедливый отец расплываются алыми пятнами, подхваченные смертельным потоком. Видел — умирает надежда, убивая что-то живое и трепещущее в твоей душе. Мертвецы не придут. Мертвецы уходят своими путями. Их действительно больше нет — Рихард видел, иначе не говорил бы. Значит все же Эр-При теперь он. Младший и последний.
— Видел... — эхом отзывается Робер. — Я рад за тебя и за Удо, — с усилием он выдавливает из себя улыбку. Непослушные губы сводит судорогой. Глубокий вздох переходящий в хрип мешает задать вопрос. Голос прерван и не звучит, из пересохшего горла удается выдавить лишь каркающее — Как?
Но Рихард понял. И ответил.
— В бою, — короткая судорога, до безобразия похожая на ухмылку, снова свела уголки его губ. — Хорошая смерть. Они оставляли ополченцам время уйти и сложить оружие. Я решил бы так же, — добавил он, помолчав немного, — если бы там были наши ополченцы. Все наши легли вместе с вами. Кроме Орбе, Гарбари и Фейена. Ушедших с нами, — жестко и саркастически резюмировал он. И зачем-то прибавил. — Маркиз, твой отец, был... последним. Я ушел по его приказу.
Повисло молчание. Робер изучал лепнину потолка очень тщательно, словно карту накануне сражения. Рихард, прикрыв глаза, устало размышлял о чем-то. Тишина постепенно сгущалась и уже начала сдавливать виски.
— Не бывает хорошей смерти, — бездумно произнес Робер — просто чтобы сказать, чтобы разбить жутковатое молчание. Не вышло. Слова как будто упали в зыбкую пустоту, качнулись на поверхности и с отвратительным чавканьем провалились в зыбуны недосказанности. Также как отец и братья провалились в Ренкваху, что бы там ни говорил Борн.
Рихард сощурился и медленно покачал головой:
— Это была хорошая смерть, Робер. Куда лучшая, чем вся наша грядущая жизнь.
Встав, он прошелся по комнате, до боли напоминая хищного гибкого зверя, медленно измеряющего шагами границы вольера, примериваясь — на какую решетку кинуться, и замер у окна.
— А ведь я должен был бы утешить и подбодрить тебя, — так же размеренно и четко проговорил он, — ну да этого я никогда не умел. Но попробую, — фыркнул он совершенно невесело. — Альт-Вельдер, передавший нам фальшивые подорожные и деньги от герцога в Кошоне, обнадежил нас тем, что монсеньор через несколько лет попробует выхлопотать амнистию. Когда Дорак постареет, ослабеет, впадет в детство и станет добрым, — резко и хрипло рассмеялся он и уже серьезно продолжил, качнувшись темным силуэтом в потоках солнечных лучей, — Альт-Вельдер не обещал бы этого от себя, он натура обстоятельная... А наш милейший герцог не обещал бы этого, если бы не собирался сделать. При всех его прочих недостатках, не могу не заметить, что он предпочтет смолчать — там, где нет нужды давать обещания. И когда дойдет до дела, — Рихард резко развернулся, — я напомню ему о тебе.
Волна накатила и захлестнула с головой. Призрак грядущей жизни поднялся со взбаламученного дна и на мгновение ярко предстал перед глазами. Кажется, Рихард говорил что-то еще — голос доносится сквозь дрожащий горячий воздух и гулкий топот копыт, мерным боем разносящимся по степи. Топот? Степь? Вынырнуть. Вдохнуть.
— Спасибо, — Робер силится улыбнуться, сказать Рихарду что-то не пошлое, правильное. Не выйдет. Между ними повисли иные слова — сказанные и не сказанные, но важные. Спасибо, что обошелся без горьких обвинений — как тогда, на последнем совете. Тогда было сказано многое, слишком многое. Восстание захлебнулось само по себе, довольно было и имени Ворона, но оно могло и не звучать. Олларам достаточно было подождать — совсем немного, и повстанцы разругались бы без помощи армий. Спасибо, что не стал утешать и обнадеживать. Маркиз Эр-При… Чужой титул и чужие сеньоры. Но все же, это лучше, чем смерть. Лучше?
— Как ты сам добрался сюда? — Рихард подошел к постели раненого и, окинув его быстрым взглядом, мотнул головой. — Ладно, после. Отдыхай. Я еще приду, — пообещал младший Борн и, стремительно склонившись, сжал горячую руку Эпинэ, кивнул ему, выпрямился и вышел.
Еще несколько мгновений таяли в солнечном свете очертания этого узкого черного силуэта.

2012-12-09 в 23:06 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Головная боль постепенно отступала, вместе с ней уходило блаженное отупение и возвращалась память. Закатные твари! Без памяти маркиз Эр-При прекрасно обошелся бы. Утреннее солнце, осторожно заглядывавшее в комнату, сегодня не радовало, оно напоминало о Ренквахе и тех, кто навсегда остался там. Беспощадная трезвость утра вышколенной прислугой размеренно расставляла все по местам. Жар спал, хотелось пить, смыть из глотки мерзкий привкус целебных трав и сухость лихорадки. На столике рядом с кроватью стоял целый графин воды, чистой и прозрачной — только руку протяни. Солнце издевательски плясало на тонкой вязи хрустальной гравировки, а дотянуться до этого произведения искусства, с любовью созданного алатскими мастерами, было также невозможно, как и дернуть за шнур звонка: кувшин он сейчас просто не удержит, а служанку — не выдержит. Видеть неопрятную, игриво хихикающую, девицу не хотелось настолько же, насколько хотелось пить.
В дверь что-то поскреблось, зацарапалось. Иноходец прислушался и с трудом поднял голову. К царапанью прибавилось тихое поскуливание, затем недовольный скрип сдающейся под натиском двери. В открывшуюся щель протиснулся длинный черный нос, затем бархатное ухо, а через несколько мгновений и вся блестящая каштановая морда. Дайта! Всем своим видом собака показывала, что держалась вдали от комнаты столько, сколько могла, сколько требовали приличия, и даже немного больше, но теперь твердо намерена исследовать новые запахи, и никто не смеет ей в этом мешать.
— Иди сюда, — хрипло позвал Робер. Собак младший Эпинэ любил больше, чем людей, хотя и меньше, чем лошадей. Тем более что дайты славились умом и верностью, что не всегда свойственно людям. Даже тем, которые называют себя Людьми Чести. Застывшая на пороге морда деловито принюхалась, осмотрелась и уставилась на постель. Затем, немного поколебавшись, дайта все же решительно зацокала когтями по деревянному полу. Собака степенно подошла и положила голову на одеяло, вперив в Робера умный взгляд своих карих блестящих глаз. Иноходец осторожно протянул руку, которая была с готовностью обнюхана и облизана. Дайту явно любили в этом доме, и она чувствовала себя непогрешимее Эсперадора.
— Мупа! — замечтавшийся Робер не услышал шагов в коридоре и появление Ее Высочества стало для него полной неожиданностью. Ничуть не смутившись, дайта потрусила к хозяйке. — Вот паршивка, — с притворной суровостью отчитывала собаку хозяйка, однако ее руки уже оглаживали блестящие бока любимицы. — Ты ей понравился, — сообщила Матильда, в упор глядя на развалившегося на кровати Эпинэ. — Не смотри, что она балованная, в людях разбирается что твой Эсперадор. К подлецам не идет. — Робер молчал. Сказать, что всегда легко ладил с собаками, было бы не меньшей глупостью, чем посетовать на иных людей, не способных ни понравиться дайте, ни хотя бы развлечь ее хозяйку. Проигнорировав неразговорчивость собеседника, великолепная Матильда достала из кармана большую серебряную флягу.
— Касеру будешь? — деловито поинтересовалась она.
— Буду, Ваше Высочество, — с готовностью согласился Эпинэ. Вот что точно смоет с языка мерзкий привкус тинктур. Кто знает, может быть, именно касеры не хватает больному, чтобы ощутить себя если не живым и полным сил человеком, то, по меньшей мере, выздоравливающим.
— Какое тебе высочество, — буркнула принцесса, поддерживая голову больного так, чтобы обжигающая жидкость была выпита, а не пролита. — Я — Матильда, так меня и называй!
Робер закашлялся. Касера действительно была касерой — обжигающей, огненной. Пламя из горла разливалось по телу, рассыпалось искрами и дрожью. Хмыкнув, принцесса потянулась к вожделенному графину и подала Иноходцу стакан.
— На, запей.
— Благодарю, Ва… — сбился было Эпинэ, но тут же исправился, — Матильда.
— На здоровье, — величественно кивнула дама. — Оно тебе еще пригодится. — Робер кивнул. Рассуждать о здоровье, отце, Мишеле и Агарисе не хотелось. Лучше принять добрые пожелания, чем думать о смерти и смертях, «куда лучших, чем вся наша грядущая жизнь», — вспомнились ему слова Рихарда.
— Хороша касера, — вежливо заметил он, лишь бы заполнить затянувшуюся паузу. — Одно слово — живая вода.
— А то, — подтвердила принцесса, снова угощая гостя. — Ты мне вот что скажи, — продолжила она, без колебаний вырывая Робера из плена сожалений и дурных предчувствий, — как вы с Альдо поладили?
— Поладили, — растерялся Иноходец, но, как галантный кавалер, быстро придумал подходящий ответ. — Не могли не поладить, ведь он — настоящий внук великолепной Матильды.
— Твою кавалерию! — рассмеялась принцесса, делая еще один глоток. — И ты туда же, — Матильда встряхнула флягу. Мерзко. Утро наступило совсем недавно, а касера почти закончилась. — Лекарь говорит, тебе лучше, — заметила она, сменив тему. — Скоро бегать начнешь.
— Начну, — кивнул Робер, стараясь скрыть сомнения. Сидевшая у постели женщина излучала здоровье и бодрость, не делиться же с ней страхами и опасениями, уже въевшимися в кожу, пропитавшими душу. Слишком много смертей осталось во вчерашнем дне, слишком много тумана клубится в завтрашнем. Как долго он провалялся рваным мешком на соломенных тюфяках и в этой постели? Неделю здесь, дня три у монахов. А в дороге? И до сих пор не может даже налить себе воды. Слабость порождала безнадежность, и даже нечеловеческая удача, сохранившая Иноходцу хотя бы руки и ноги, уже не радовала.
Ее Высочество дернула за шнур звонка. В коридоре раздался топоток. Еще миг — и на пороге появилась растрепанная девица в наспех повязанном переднике.
— Принеси ларец с пистолетами, — велела принцесса. — Да поживее. — Быстро присев, служанка убежала выполнять поручение, а Ее Высочество обернулась к Роберу. — Настоящий мужчина должен разбираться в лошадях, оружии и вине, — заговорщицки подмигнула она. — К лошадям тебе пока рано, касеру ты оценил, по глазам вижу — оценил. Настало время взглянуть на мои пистолеты.
Девица принесла украшенный затейливым серебряным узором ларец и, сверкнув глазами, убежала. Матильда любовно погладила крышку, быстрым движением открыла замок, и Иноходец увидел пару роскошных пистолетов, инкрустированных перламутром и серебром.
— Люблю я их, — призналась Матильда, откровенно любуясь смертоносными игрушками. — Что скажешь? Давай, сесть помогу! — она приподняла смутившегося Робера и поправила подушки. Его замутило от слабости и касеры, но дурнота вскоре отступила. Ларец приятной тяжестью лег на колени. Маркиз Эр-При открыл глаза и потянулся к пистолетам. Они, и правда были хороши. Мориски знали толк в оружии и редко торговали им, так что их работа стоила немалых денег. Однако траты не могли отпугнуть истинных ценителей. В Эпинэ тоже хранилась — или теперь уже хранится? — подобная пара — подарок Анри-Гийому по случаю помолвки Арсена с Леоной Салина от отца невесты. Тогда Роберу не удалось как следует рассмотреть это сокровище — не успел, не сложилось. Удается теперь. Другие пистолеты, другой дом, а Арсен уже никогда не женится на Леоне. Матильда ждала ответа, и Робер решительно достал пистолеты из ларца.
— Хороши, — признал он, с преувеличенным вниманием рассмотрев оружие со всех сторон. — И содержатся в порядке. У Вашего Высочества отменный вкус.
— Я тогда молодой была, — погрузилась в воспоминания принцесса и, к счастью, не заметила предательски слетевшее с языка «высочество». — Молодой и красивой, не то, что теперь… — нетерпеливым жестом остановив начавшего было возражать Робера, она продолжила рассказ. — Приехавший в Агарис по каким-то своим делам шад одурел от любви и попытался меня похитить, ну а я возьми, да и сбеги с корабля. Пришлось ему одному плыть в Багряные земли, а на следующий год явился ко мне от него посланец и пистолеты принес. Знал, чем купить, знал. Твою кавалерию, — крякнула Матильда, залпом допивая оставшуюся во фляге касеру. — Сколько всего было в жизни… Сына похоронила, мужа. А с пистолетами не расстаюсь, каждый вечер заряжаю. Это тоже счастье, Робер. А встанешь на ноги — пострелять дам.
Иноходец рассмеялся и с удивлением понял, что действительно хотел бы пострелять из этих пистолетов.
— Это честь для меня, — церемонно ответил он.
— Еще какая, — значительно подтвердила Матильда, больше всего на свете обожавшая свои пистолеты. После внука и дайты, разумеется. Еще раз встряхнув флягу, принцесса потянулась к шнурку. — Где там эти лентяи, неужели не ясно, что нам касеры надо? Или хочешь вина? — Спросила она у Робера. — Хватит тебе тинктуры лакать, только сильнее разболеешься.
— Вина, — не стал спорить Иноходец. — Красного, — уточнил он. — Я же южанин. — и, под одобрительным взглядом Матильды, снова потянулся к пистолетам. Тяжесть оружия в руке как будто наполняла жизнью размякшее, обессилевшее тело. Холодная, поблескивающая в утреннем свете сталь пистолета шептала о том, что еще не все потеряно, что до тех пор, пока в руки еще могут держать оружие, бой не окончен и не окончена жизнь. Человек с оружием не может быть слаб или беспомощен, он еще сможет что-то изменить. Робер поднял взгляд на Матильду. Принцесса Ракан привычно гладила дайту, задумчиво глядя куда-то вдаль. Эту женщину оградили от смертей ее пистолеты. Маркиз Эр-При оставил в Ренквахе отца и братьев. Пистолеты сгинули там же, но шпага была при нем, в отличие от сапог и шляпы. Хорошей смерти младшему Эпинэ не досталось, значит, остается жизнь.

2012-12-09 в 23:08 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Алатский графин он все-таки разбил. Попытался встать — и даже поднялся, неловко покачнулся, схватился за воздух и, падая, задел ночной столик. На шум прибежала служанка, всплеснула руками и запричитала над упавшим. Робер прикрыл глаза. В Эпинэ тоже говорят быстро — это он понял еще в Торке, но агарисский акцент раздражал до безумия, особенно говор простолюдинов. Матильда Ракан, то ли потому, что была алаткой, то ли просто привыкнув общаться с изгнанниками, порой коверкала отдельные слова, но говорила правильно. Слуги себя не утруждали даже этим. Судорожным жестом он сжал руками голову.
— У эра что-то болит? — визгливо причитала девица. — Эру чего-нибудь нужно?
— Нужно, — рявкнул Робер, отгоняя красную пелену. — Уйди! — визг и причитания смолкли, раздался топоток. Обиделась. Ну и хвала хоть Создателю, хоть Леворукому. Дотянувшись до кровати, Иноходец попытался встать.
— Мой верный вассал изволит распугивать прислугу? — Робер поднял голову и увидел стоящего в проеме двери Альдо Ракана. — Давай, встать помогу, — бросился на выручку молодой принц, осознав, что «верный вассал» лежит на полу вовсе не во имя собственного удовольствия. Возразить Робер не успел — руки Альдо подхватили его и рывком подняли на ноги. Слишком быстро. Вцепившись в плечо молодого принца, Робер попытался унять головокружение. Почти получилось. Альдо тем временем толкнул гостя к кровати и быстрым движением усадил на сбившиеся перины.
— Так лучше? — поинтересовался он, отступив. Робер кивнул. Голова не замедлила высказать свое неодобрение к скачущим Иноходцам — в ушах зазвенело, краски расплылись. Мысленно костеря Агарис, закатных тварей и собственную голову, он осторожно выдохнул, считая до шестнадцати. В голове начало проясняться.
— Доброе утро, Ваше Высочество, — наконец поприветствовал маркиз Эр-При Альдо Ракана. — Простите, что…
— Альдо, — перебил его принц. — Меня зовут Альдо! А для Высочества нужно королевство. Вот завоюем, и тогда…
Завоюем… Сколько таких завоевателей осталось в Ренквахе? Зная о поражении, принц из дома Раканов до сих пор грезит победой. Как он молод!
— Ты совсем не слушаешь меня! — ворвался в мысли Робера обиженный голос.
— Простите… Прости, — отвечает он. Конечно, не слушает. Некоторые слова не надо слушать, в них надо верить.
— У тебя же голова болит, — по-своему расценил Альдо заминку собеседника. Принц взметнулся со стула, но внезапно замер, чуть-чуть не дотянувшись до шнура звонка. — Послать за лекарем? Или вина?
— Вина, — не стал спорить Иноходец. — Я здоров.
— Здоров, как же, — звонко рассмеялся Альдо. — Но к лекарям, и правда, не надо. Будем лечиться вином, как заповедали древние.
Выпьешь его — отряхнешь ты заботы тяжелые с сердца, — припомнил Робер стих какого-то древнего поэта. — В голову вступит вино — станет легко на душе.
Менторы не жалели сил, но сыновья маркиза Эр-При помнили только то, что хотели помнить. Им все же многое сходило с рук. Спасибо Мишелю, его любили и слуги, и даже менторы, не говоря уже о домашних. Сам грозный Анри-Гийом таял от улыбки этого внука и прощал младшим Эпинэ их мальчишеские шалости. Дед спустил своему любимцу даже испорченные портреты Их Величеств. Альдо улыбается так же.
— Именно! — обрадовался принц единомышленнику. Он явно не представлял о том, какие мысли бродят в голове собеседника. И не надо. Молодой Ракан слишком живой для того, чтобы думать о смерти. Альдо позвонил, и в комнату снова вбежала хихикающая девица.
— Кагетское, — извинился принц, разливая по уцелевшим бокалам рубиновую влагу. — Вина Эпинэ нам не по карману. Разве что тебе из дому пришлют. — Иноходец пожал плечами. Вина Эпинэ славились своим букетом, уступая только кэналлийским, но будут ли теперь эти вина, или ополченцы Эпинэ тоже остались в Ренквахе? Борн, правда, говорил, что отец, Арсен и Мишель дали им время уйти... Приторная сладость кагетского напоминала о лживых утешениях и несбывшихся надеждах. Он выпил молча. Принц налил еще.
— Ты мне вот что скажи, — начал Альдо, покачивая бокалом. — Почему вы проиграли? Ведь правда на нашей стороне!
Правда? Правда оказалась против них — правда стали и правда о непроходимых болотах. На их стороне оказались лишь попранное благородство, ложь, предательство, чужая трусость и интересы, интересы!
— Но вы поймите! Я не могу… — суетливо бегают маленькие глазки Кавендиша.
— Принимать решения… В ущерб моим вассалам… — отчаянно кося вторит ему Кракл.
— Это противоречит договоренностям… — лоснящийся, угодливый Хогберд. Этот никогда не забудет своей выгоды…
— Это против чести… — пытается призвать к порядку Эгмонт, но его уже не слышат. Не хотят слышать. Каждый тянет кошку на себя.
— Дриксен обещала помощь в восстановлении на престоле агарисских Раканов? — с хмурым сомнением человека, узнавшего неприятную новость слишком поздно, закусывает верхнюю губу отец, не замечающий, как мертвенно бледнеет Окделл — настолько явно, надо полагать, встает перед его глазами бешеный взгляд герцога Эпинэ и его сухие костистые руки, сжимающие набалдашник трости.
— Твари закатные, какая Дриксен, какие Раканы! — крик Рихарда Борна перекрывает все голоса, и на мгновение воцаряется изумленная тишина. — Господа, мы не-дож-да-лись! — беспокойный гул снова начинает нарастать, и Борн возвышает голос еще больше. — Успокойтесь, вы все! Забудьте про Дриксен, мы уже покойники, если не загоним Алву обратно в Ренкваху... Окделл, вы знаете толком эти болота?
— Я здесь впервые, — негромко роняет Эгмонт, и безумие достигает критической точки — вассалы Окделла набрасываются с обвинениями на Эпинэ, в свою очередь не стесняющихся в выражениях, и все перекрывает злой, неудержимый хохот Борна.
Кто плеснул ему вином в лицо, надеясь «привести в чувство»? Кавендиш? Хогберд? Арсен? Рихард прекратил смеяться как будто по команде, стремительно выхватил пистолеты и выстрелил с обеих рук — поверх всех голов.
— Он спятил! — заорал Кракл, пятясь к выходу. — Он спятил, господа! Борн...
Уже и не вспомнить, чьи шпаги блеснули перед лицом Борна, кажется, их было три... Рихард выхватил свою:
— О! Мы уже начали резать друг друга... — ласково протянул он, недобро щурясь. — Какой славный почин...
— Помоги вам Создатель не понять, кто вы, господа... — веско проронил Повелитель Скал, вставая, комкая карту и бросая ее на пол. Ему ничего не ответили...

Разрубленный Змей! Рука непроизвольно сжалась в кулак, словно сжимая шеи восставших из памяти собеседников. Они выжили, спасая свои шкуры.
Чей-то отчаянный крик «Кавендиш удрал!»… Как растерянно переглянулись тогда Мишель и Серж, и как сжались в суровую нить губы отца: «Серж, Робер, на левый фланг!». Они могли уцелеть, полумориски выдержали бы любую погоню, но это было бы против чести... Будь у восставших приличный арьергард, они бы прорвались на Гаунау, но Кавендиш струсил, и его место занял отец, а легкая кавалерия в обороне не заменит линейную пехоту. Рука судорожно сжалась в кулак, как будто давила лоснящиеся шеи предателей, из глубин души мощной волной поднималось желание уничтожить, сокрушить, вырвать эти никчемные сердца, древнее желание напоить подлой кровью курганы павших. Иноходец тяжело выдохнул. Как будто еще можно было что-то изменить, как будто, отомстив, он воскресит отца, Арсена, Мишеля, Сержа, Эгмонта и всех, кто остался в этих проклятых болотах.
— Нам просто не повезло, — тихо произнес наконец Робер. Этот мальчик еще так молод, рано ему впускать в себя эти смерти, их слишком много и слишком они тяжелы. Пусть живет, пусть останется чистым и завоюет свое королевство. Пусть любит женщин и объезжает коней. Пусть пьет вино и живет! Пусть живет за всех, кто остался там, в зловонной трясине. Робер выдавил из себя улыбку и поднял бокал в торжественном салюте.
— Тебе повезет больше, Альдо. Пусть тебе повезет больше.
— Мэратон! — радостно подхватил принц, залпом осушая бокал. — Так и будет, Робер! Так и будет.

2012-12-09 в 23:09 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Темный коридор с низкими сводчатыми потолками мог бы нагнать жути, если бы не стал за эти годы таким родным и привычным. Тайный ход в покои Эсперадора был не таким уж тайным, но, надев Светлую Мантию, приходится соблюдать приличия: полуночная гостья, пусть даже сморщенная старуха, а не пригожая девица, в покоях Эсперадора неуместна. Приходилось называть кошку мышью, толкаться в узких коридорах и делать вид, что ее здесь нет. Впрочем, официального приглашения на исповедь Матильда хотела куда меньше — вдовствующая принцесса Ракан, часто навещающая Эсперадора, может вызвать интерес Дорака, что неуместно. Особенно, когда в Святом граде скрываются потерпевшие поражение повстанцы. Нет, нужно сидеть тихо, да и идти парадной галереей дворца Его Святейшества, через любопытные взгляды и шепоток собравшихся клириков не хотелось. Лучше уж протиснуться тайным ходом, еще бы потолок был повыше...
— Прошу вас, Ваше Высочество. Осторожно, здесь ступенька!
— Твою кавалерию! — беззлобно прошипела Матильда. Сколько лет подряд этот сутулый клирик водит ее к Адриану. Неужели думает, что за все эти годы она не запомнила каждую трещинку на полу, каждую выбоину в стене, и уж конечно, каждую ступеньку.
— Сюда, Ваше Высочество, — пробормотал клирик, с поклоном распахивая перед принцессой потайную дверь. Лакей, да и только. Как Адриан его терпит? Величаво кивнув, Матильда вошла в личный кабинет Эсперадора. Несмотря на летнюю жару здесь было прохладно. Четыре свечи в массивном подсвечнике освещали приготовленный стол — ожидая гостью, Его Святейшество запасся кэналлийским. Матильда залюбовалась гордым профилем старого друга и союзника. Эсперадор был мужчиной хоть куда, не то, что покойный супруг и всякие кавендиши.
— Садись, Ильда, — доброжелательно улыбнулся Адриан, на мгновение отвлекаясь от жаровни. — Я сейчас. — шадди Эсперадор варил собственноручно.
Вдовствующая принцесса привычно расположилась в кресле. Коротко мявкнула потревоженная кошка — еще один небольшой секрет Его Святейшества. Не самый, впрочем, великий. Шадди наконец сварился. Наполнив крошечную чашечку, Адриан легко опустился в кресло напротив гостьи. Матильда наблюдала за ним с нескрываемым восхищением — Его Святейшество двигался очень легко и изящно, как будто время не имело над ним власти.
— Предлагаешь мне пить одной? — поддразнила принцесса старого друга. — Брезгуешь, значит, компанией?
— Сперва шадди и дело, — привычно улыбнулся Адриан. Он всегда отвечал так. И всегда сперва пил шадди, а потом переходил к кэналлийскому.
— Не мориск ты, эту отраву хлебать, — усмехнулась Матильда, отвечая ему. Тоже как всегда. Теми же словами. Сколько лет прошло с тех пор, как молоденькая паломница явилась в Агарис, сколько прожито и кануло в Закат, но вечера с Адрианом оставались неизменными. Это грело. Это дарило опору.
— Нет отравы иначе, чем от Врага, а шадди растет и созревает во Славу Создателеву и в Ожидании Его возвращения, — благочестиво промолвил Эсперадор и сотворил знак Ожидания.
— Твою кавалерию, — со смешком подтвердила Матильда, проглотив рвущееся с языка «Мэратон». Его Святейшество умел производить впечатление.
— Как твой гость? — перешел к делу Адриан. Его лицо стало серьезным, смешинки из глаз исчезли и сразу проступили тени под глазами и глубокие морщины, избороздившие лицо этого человека.
— Выздоравливает, — коротко сообщила Матильда, подливая себе Дурной Крови. — Зубами щелкает, служанок пугает. Скоро на ногах будет.
— Это хорошо, — задумчиво согласился Эсперадор, маленькими глотками потягивая свой шадди. — Ему что-нибудь нужно?
— Врача ты уже прислал, — недовольно буркнула принцесса, рассматривая кувшин. Вино в бокале закончилось слишком быстро. Налить еще? Или подождать немного? Не хватало еще наткнуться на сочувственный взгляд Адриана… А впрочем — будто он не знает и не видит! — Между прочим, денег твой лекарь не взял, как ни грозила, — пожаловалась она, уверенным движением наполняя бокал.
— Мы же друзья, Ильда, — сверкнул глазами Адриан. Чашка с шадди в его тонких руках почти скрывала улыбку. Знает ведь, что злиться на него всерьез невозможно. Да и лекарь у Эсперадора хорош, не то что приютские костоломы. — К тому же здоровье маркиза Эр-При меня интересует. Не хотелось бы, чтобы угас славный род.
— Зачем тебе наш вассал? — поинтересовалась Матильда, рассматривая бокал на свет. Пламя свечи сквозь прозрачные стенки алатского хрусталя казалось пламенем закатным. Ее Высочество поежилась.
— Орден Славы всегда интересовался потомками святого Адриана, — негромко проронил он, обращаясь к скрытой за спиной принцессы темноте. Не хочет отвечать и отделывается избитыми фразами. С чего бы? Но Эсперадор оставался Адрианом, можно ответить и просто так…
— Ему тяжело, — нехотя буркнула Матильда. — Еще бы, всех потерял. Лежит тюфяком, как неживой, пустыми глазами смотрит, — она опрокинула бокал, вспоминая как сама смотрела в окно пустыми глазами. Так было после смерти Эрнани и Иды. Анэсти рыдал, молился, хватался за сердце, упрекал ее в бесчувственности, а она смотрела в окно и пила. Пока Пакетта не принесла спящего Альдо. Жаль Эпинэ — некого ему принести. Но, может быть, еще оправится — молодой, борзый. В Алати отцы девок бы от него прятали, как ее от Ферека — в Агарис. Спрятали. — Твою кавалерию! — В сердцах выругалась Матильда, вспоминая белокурого принца-изгнанника. Надо же было быть такой дурой!
— Он должен оправиться, Ильда, — серьезно сказал Адриан. — Понимаешь, должен.
— В клирики не пойдет, — решительно отрезала Матильда. — Не быть ему новым святым и монахом не быть.
— И не надо, — покладисто согласился Адриан, разглядывая что-то в своей чашке. — Не надо в клирики, — улыбнулся он, поднимая глаза на гостью. — Но маркиз Эр-При мне нужен живым. Восстание герцога Окделла не было угодно Создателю, — со вздохом продолжил Эсперадор. — Немало ран нанесло оно. Раны тела зарубцуются, раны разума и души — возможно, но тяжелее всего — раны духа. Два поражения подряд унесли лучших и сломили многих. Круг завершается отчаянием, а оно греховно и тем неугодно Создателю. Чтящим и Ожидающим возвращения Его не следует отчаиваться. Но человек слаб, и сильные тоже слабы… — голос Его Святейшества обволакивал, согревал — как вино с пряностями зимним вечером, как огромный костер, из тех, что палят в Золотые ночи. Расплывшись в улыбке, принцесса рассматривала длинные пальцы Адриана, осторожно держащие тонкую фарфоровую чашечку, любовалась изгибом бровей, движениями красиво очерченных губ. Как легко забыть, что перед нею духовный владыка Кэртианы, как легко увидеть в нем мужчину. Адриан тоже борзый, даже более борзый, чем лежащий в ее доме Робер Эр-При. И чем его сутана прельстила?
— Ты поняла меня? — вдруг прорвался в ее грезы голос Адриана. О чем это он? Матильда ответила на удачу.
— Конечно. Мы молодого Эпинэ быстро на ноги поставим, — пообещала она. — В вине он разбирается, в оружии знает толк, а о лошадях и говорить нечего. Я ему свои пистолеты показывала. А встанет — пострелять дам.
— Обязательно дай, — серьезно согласился Адриан. — Ради твоих пистолетов кто угодно из гроба встанет, — принцесса отмахнулась от похвалы, хотя та была ей приятна. От удовольствия кровь прилила к щекам, губы сами расплылись в улыбке.
— Да и с Альдо они поладили, — задумчиво протянула принцесса.
— Это хорошо, — согласился Адриан. — Выпьем же за то, чтобы они и дальше ладили. — Его Святейшество потянулся к кувшину, давая понять, что с делами покончено. Все, что стоило говорить на трезвую голову, было сказано, теперь можно было просто пить, смотреть на свечи и вспоминать о былом.

2012-12-09 в 23:10 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Над Агарисом вставало солнце. Нет. Солнце. Вставало. Над. Агарисом. Конечно, оно вставало и раньше, но сегодня впервые заметил это маркиз Эр-При. Тяжело опираясь на подоконник, он жадно вбирал в себя скользящие лучи. Они несли тепло, пока еще только тепло, расцвечивающее зябкую прохладу ночи и мутную мглу предрассветных сумерек. Еще немного, и безжалостное светило поднимется на свой блистательный трон — выше крыш, выше острых шпилей соборов и даже выше крикливых чаек. Там никогда не бывать человеку, туда, откуда человек неразличим, как неразличимы его радости и страдания, надежды и опасения. Но сейчас, выбрасывая из-за стен и крыш свои тонкие лучи, солнце казалось более человечным. Это было ошибкой — даже на восходящее солнце нельзя смотреть в упор, оно ослепляет своим безразличным великолепием, опаляет безрассудного созерцателя. Робер закрыл глаза, но зашторенные веки упрямо отражали сияние светила. Солнце. Единое на земле, в Закате и в Рассветных Садах. Солнце дарило надежду. Третий сын Мориса Эр-При не умел молиться, да и в Создателя не особенно верил, но солнце — другое, солнце каждый день смотрит на людей с небосвода. Робер страстно желал, чтобы это солнце светило и мертвым, чтобы было милосердно к ним.
Робер Эпинэ, милостью не то Создателя, не то Леворукого — маркиз Эр-При, глубоко вдохнул приторно-солоноватый воздух Агарисского порта и резко отступил от окна. После яркого и безоблачного утра комната показалась ему мрачной, но вскоре глаза привыкли к утреннему полумраку. Борясь со слабостью, Робер осторожно добрался до кровати. На стуле аккуратной стопкой лежала принесенная Альдо одежда. Серый эсператистский траур казался Роберу нарочитым. Конечно, маркиз Эр-При должен носить траур по отцу и братьям, но выставлять свою скорбь напоказ, предъявлять эти смерти всему Агарису и уцелевшим изгнанникам он не хотел — слишком много смерти было внутри, чтобы с достоинством благородной скорби носить этот плащ. Впрочем, выбора не было: алый с золотом мундир гвардии Эпинэ превратился в лохмотья задолго до того, как его разрезали в приюте Святого Марка. Как бы ни был горд новоявленный маркиз Эр-При, он не из тех, кто предпочтет рубище трауру. Морщась от боли и мысленно костеря одряхлевшие от долгой неподвижности мышцы, Робер медленно оделся. Не то чтобы он чувствовал себя окончательно оправившимся от ран, но валяться в постели и дальше было выше его сил. «Человеку надлежит однажды умереть, а потом — суд» — вспомнились слова, высеченные на стене приюта. Что ж, вот она, твоя смерть, смерть Робера, из четверых внуков великого Анри-Гийома — последнего. Вот твоя смерть, а судом твоим будет маркизат Эр-При — твой титул. Титул, который ты никак не должен был носить.
— О, уже проснулся! — Альдо пробрался в комнату вассала очень тихо и теперь прикусил губу от досады. — А я хотел тебя разбудить. Готов?
— Готов, — кивнул Робер, медленно поднимаясь с кровати. Выпрямившись, он ненадолго застыл, прислушиваясь к ощущениям. Голова слегка кружилась, но терпимо. Отмахнувшись от предложенной руки сюзерена, маркиз Эр-При уверенно шагнул к двери, которая отделяла изученное до последней трещинки пространство комнаты от манящей неизвестности.
— Итак, сегодня ты нанесешь мне визит, — деловито сообщил Альдо, распахивая перед приятелем дверь. Коридор показался Роберу очень длинным, хотя наверняка таковым не был. А уж широкая парадная лестница, покрытая вытоптанным красным ковром, и вовсе выглядела неприступной твердыней.
— Всего два пролета, — сообщил принц, внимательно глядя на своего спутника. — Нужно спуститься всего лишь на два пролета. И почти сразу мы окажемся в моих апартаментах.
— Надеюсь, Ваше Высочество простит мне несоблюдение этикета, — сквозь зубы съязвил Робер, с тоской поглядывая на стену. Прислониться бы к ней, скрывая слабость, так ведь незаметно не выйдет.
— Здесь прощу, о талийгойский рыцарь, — рассмеялся юный принц. — А в тронном зале — ни за что! — Альдо небрежно подхватил Робера под руку, заставляя опереться на свое плечо, не забыв поддразнить спутника. — Позволь же мне показать дорогу, о верный вассал! — сердиться всерьез на него не получалось. Талигойские рыцари, тяжело сопя, доковыляли до комнаты принца.
— Ну вот, — обрадовался Альдо, усадив гостя большое вытертое кресло. — Фехтовать ты пока не можешь, так что будем играть в тонто. Или предпочитаешь вьехаррон?
— Боюсь мне нечего проигрывать, — смущенно поморщился Робер, разводя руками. — Мой кошелек был срезан еще в Ренквахе и канул в Закат вместе с сапогами.
— Мне тоже нечего, — вздохнул Альдо, но тут же оживился и, весело сверкнув глазами, предложил. — На фанты!
— Значит, на фанты, — безразлично согласился Робер. Блаженно распластавшись в кресле, он на мгновение прикрыл глаза. Звонкий голос Альдо Ракана был похож на щебетание маленьких певчих птиц, из тех, что держат в клетках светские красавицы. В Эпинэ слуги часто держали скворцов. Птицам выкалывали глаза, чтобы страх перед человеком не мешал их сладостному пению. Он и сам казался себе такой птицей, только с вырванным языком. Путь в комнату оказался испытанием, которое маркиз Эр-При вроде бы выдержал с честью, но путь в комнату не шел ни в какое сравнение с дальнейшим путем. Он почти выздоровел и вскоре оправится от ран. Какой путь предстоит случайному наследнику Великого Дома?
Принц сноровисто откупорил темную бутылку и осторожно перелил содержимое в кувшин.
— Кэналлийское, — похвастался он, закатив глаза в шутливом восторге. — Эсперадор прислал выпить за твое здоровье!
— Эсперадор? — переспросил Робер. — Его Святейшество проявляет слишком пристальный интерес к моей скромной персоне, — талигоец напрягся. Молитв главы церкви за здравие маркиза Эр-При ему только не хватало. Клирики такого положения не молятся просто так. Чем придется платить за внимание и расположение? Довольно уже и того, что изгнанник Эпинэ в долгу перед Его Святейшеством за приют.
— Они с Матильдой дружат, — не понял сомнений вассала Альдо. Примостившись на высоком стуле, принц ловко тасовал засаленную колоду. Рука его дрогнула и на маленький стол выпала карта. Паж Волн, — мимоходом отметил Робер, вовсе не полагавший тему любезности Эсперадора исчерпанной.
— Дружба Ее Высочества принадлежит только ей, — медленно проговорил маркиз Эр-При, незаметно сжимая подлокотник кресла. — Но заботы Эсперадора? — Альдо нехотя отложил колоду и пристально посмотрел на гостя.
— Адриан вышел из ордена Славы, — наконец сказал он и пожал плечами. — Львы всегда с уважением относились к потомкам святого Адриана.
— Славы, — эхом откликнулся Робер. Об основателе ордена Славы, действительно происходившем из Дома Молний, он знал немного. Об самом ордене впрочем тоже, хотя отец относился ко львам с куда большей симпатией, чем к прочим представителям бестиария Семи Свечей. Возможно, Эсперадор действительно интересовался просто так, но выразить благодарность придется. И пожертвовать на нужды церкви тоже. О том, что жертвовать нечего, маркиз Эр-При старался не думать.
— Он ведь и лекаря к тебе прислал, — вбил между тем Альдо еще один гвоздь в крышку гроба верного вассала. Сосредоточенно разливая вино, принц не смотрел на собеседника и повисшего напряжения пока не заметил. — Да и о том, что ты в Агарисе, Матильде Адриан сообщил. — Робер машинально подхватил сверкающий гранями алатский бокал, в котором тревожно алела какая-то кровь. Дурная, не иначе. Долги Агарису стремительно росли… Леворукий и все кошки его!
— Так мы играем? — перебил принц невеселые мысли вассала.
— Извини, Альдо, — мрачно откликнулся Робер. — Что-то мне разонравились карты.

2012-12-09 в 23:16 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Грозно оскалившийся лев на печати зачем-то сжимал в лапе свечу. Письмо было адресовано маркизу Эр-При, и рекомый маркиз вот уже более получаса созерцал благородное животное, казавшееся ему ядовитой гадиной. Дед часто говорил, что там, где прошел клирик, ростовщику делать нечего. Правда это относилось к клирикам олларианским, но назовем кошку кошкой — что Агарис, что Оллария — разнится лишь окрас. Что в этом письме? Орден Славы намерен предъявить маркизу Эр-При счет к оплате? Устав от неизвестности, Робер быстрым движением вскрыл послание. Жалобно хрустнула сломанная печать, лев и свеча разлетелись в разные стороны. Казалось, символ Славы вздохнул с облегчением. Ухмыльнувшись, Робер быстро пробежал глазами записку. Леонид, магнус Славы радовался выздоровлению Робера из дома Эпинэ, выражал озабоченность состоянием души последнего и приглашал его посетить Полуденное Бдение в аббатстве святого Адриана. Что ж, похоже, что вернувшемуся с того света Эпинэ предстоит расплатиться сполна.
Площадь Святого Адриана, где расположился милостью Создателя главный монастырь Славы, как ему удалось выяснить, находилась совсем рядом с домом Раканов, так что Робер отправился пешком. Траурный плащ в этом городе серых сутан превращал маркиза Эр-При в невидимку: алое на улицах встречалось гораздо реже. С каждым новым шагом Робер все больше чувствовал себя простолюдином. Это раньше, в Талиге, перед его мундиром — будь то черно-белые цвета Олларов или ало-золотые гвардии Эпинэ — благоговели, ему кланялись и уступали дорогу. Серый плащ на улицах Агариса равнял его с сотнями и тысячами паломников, стекавшихся в Святой град со всех уголков эсператистской Кэртианы. У ворот адриановой обители толпился народ — орден Славы любили даже в Агарисе, где пастырей едва ли не больше, чем паствы. С трудом протолкавшись к воротам, Робер представился.
— Вас ждут, — сообщил брат-привратник, рассеянно благословив посетителя. — Брат Карло вас проводит. Выскочивший из-за ворот весельчак с крупным румяным лицом смотрелся в серой сутане так же неуместно, как и расставленные по коридору доспехи. Робер припомнил, что орден Славы был еще и армией Святого Престола.
Мэдосэ, те урсти пентони, — провозгласил хор начало службы. Удивительным образом слова набившего оскомину гимна не напоминали стенания, но наводили на мысль о победоносном шествии. Устроившись на скромной скамье для гостей ордена — не самых важных — Робер внимательно осмотрел храм. Серые сутаны пастырей мешались с серыми плащами прихожан, различить, кто из них кто, было непросто. Припомнив, что магнус принимает участие в Полуденной службе, Робер всмотрелся в служителей, сгрудившихся у алтаря, и постарался угадать, кто из них глава ордена. Не вышло. Закутанные в серое клирики казались одинаково нелепыми, а распорядка торжественной службы Робер не знал. К сладкому запаху курений почему-то примешивалась полынная горечь степного пожара. Конский топот разносился далеко — дальше, чем хватало глаз. Взвыл орган и Робер словно очнулся — какой топот, какая степь! Он же в храме.
Да спасутся те, кого можно спасти, да войдут они в хрустальные врата Рассвета, да успокоятся среди роз Полудня и да забудут о тех, кто отринул спасение в гордыне своей. Да канут гордые в пламя Заката и в лед Полуночи, — завершил службу хор. Слова завета, единственные слова эсператистской службы, которые во всех храмах Золотых земель поются на местном наречии, а не на древней тарабарщине. От загремевшего со всех сторон «Мэратон!» зазвенело в ушах. Верующие в едином порыве поднялись со своих мест. Робер не заметил, как сам вскочил со скамьи, принимая благословение. Служба закончилась, и поток людей заструился к выходу. Сотворив знак Ожидания, Робер влился в сонно бредущую к дверям толпу.
— Мой эр, — вертлявый послушник дернул забывшего обо всем маркиза Эр-При за рукав. — Вас ждут, прошу за мной…
Робер тоскливо покосился на маячившие уже совсем рядом двери, но послушно побрел за мальчишкой. Долги нужно отдавать. И желательно — сразу.
— Его Высокопреосвященство примет вас в кабинете, — торжественно сообщил тем временем послушник. Мальчишка важно вышагивал, упиваясь значительностью возложенной на него миссией. А сколько таких мальчишек осталось в Ренквахе во имя Великой Талигойи, кошки ее раздери?
— Благодарю, — буркнул Робер далеким от выражения благодарности тоном. Послушник осекся. Он явно ожидал большего восторга, однако маркиз Эр-При ничего хорошего от предстоящей встречи не ждал и прятать свое скверное настроение не собирался.
Дальнейший путь прошел в тишине. Их шаги далеко разносились в пустых коридорах аббатства — видимо, этой дорогой почти не пользовались: члены ордена, как истинные львы, предпочитали высокое небо над головой духоте каменных мешков. Факел в руках послушника нещадно коптил. Казалось, дороге не будет конца. Наконец они оказались перед тяжелой дверью, богато украшенной затейливой резьбой. Львы на двери скалились в отблесках факела, убедительно выражая сомнение в том, стоит ли посетителю входить внутрь. Проигнорировав предупреждение Славы, послушник толкнул дверь и пропустил спутника в комнату.
Робер ослеп. После темноты коридора казалось, что кабинет магнуса Славы полон предвечным светом творения — солнечный свет не мог быть таким всепоглощающим, таким ослепительным, таким чистым. Проморгавшись, Робер различил очертания стола и кресла. В глубине комнаты что-то шевельнулось. Из лучей света проступил силуэт, поднялся и поплыл в сторону охваченного благоговейным трепетом посетителя. Грудь сдавило восторгом — он никогда не был так близок к тому, что сьентифики и богословы называют Откровением, он впервые увидел Создателя, явившего себя сквозь очертания простого орденского плаща. Как подкошенный, Робер рухнул на колени, всем своим существом устремляясь к благословению. Впервые за этот день он почувствовал нисходящий на него покой. Сильные пальцы легко коснулись пылающей кожи, принеся благословенную прохладу.
Будь благословен, сын мой, — услышал Робер сильный, глубокий голос, — и да не хранит сердце твое тайн от Создателя нашего.
Сердце мое открыто, а помыслы чисты, — ответил он ритуальной фразой, которая в это мгновение показалась ему удивительно точной, как будто живое и дышащее сердце человека действительно распахнулось настежь и, очищенное божественным светом от всего наносного, устремилось ко встрече с Ним, в Ожидании Его Возвращения. Глаза постепенно привыкали к новому освещению, из того, что показалось сперва потоками света, проступили высокие рамы огромных окон, почти полностью, от угла и до самого потолка, заполнявшие две стены кабинета. Из них-то и лился этот всепоглощающий беспощадный свет.

2012-12-09 в 23:17 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— Поднимись с колен и садись, — велел тот же голос. — Нам предстоит долгий разговор.
Робер встал и шагнул к стулу с высокой спинкой, стоявшему около небольшого столика. В отличие от заваленного бумагами массивного письменного стола, на этом стоял винный кувшин и широкие золотые чаши, богато инкрустированные рубинами Славы.
«Разрубленный Змей!», — устало подумал Иноходец, послушно устраиваясь на жестком сидении. Безграничный восторг потускнел, сменившись тоскливым предчувствием торга и подсчета убытков. — «Они тут должников спаивают, прежде чем загнать в кабалу?»
Пить с кредиторами в его намерения не входило. Собутыльник — человек, которому доверяешь. В Торке пьют до дна, там верят, что, допивая бокал за кем-то, проникаешь в его мысли. В Эпинэ не пьют с теми, чьи намерения неизвестны: разделить лозу — соприкоснуться судьбами, пусть и на мгновение. Глаза окончательно привыкли к свету, и Робер смог наконец в подробностях рассмотреть сердце ордена Славы — кабинет магнуса. Комната была обставлена просто, почти бедно. Стол большой — для бумаг, стол малый — для вина и фруктов, полка с книгами, голый дощатый пол. Чистоту выбеленных стен нарушала лишь большая икона святого Адриана. Но кабинет магнуса Славы не казался бедным, напротив — никакое золото мира не украсило бы его больше, чем свет, льющийся из двух огромных окон. Иноходец на мгновение пожалел о том, что этот свет, ослепивший его на мгновение, на самом деле — такая же ложь, как и вассальные клятвы, союзные договоры и заверения в вечной дружбе.
— Помните ли вы отца Александра? — донесся до него голос магнуса. Робер вздрогнул и непонимающе посмотрел на собеседника. Его Высокопреосвященство внимательно рассматривал маркиза Эр-При, подпирая рукой подбородок. Робер почему-то зацепился взглядом за эту широкую кисть. Где-то он уже видел такие руки — крупные, но не грубые, сильные и быстрые. Но где?
— Простите, Выше Высокопреосвященство… — переспросил Робер, тряхнув головой. И вдруг его осенило. Отец Александр, появившийся в Эпинэ незадолго до восстания эсператистский монах. Робер смутно припомнил, что они надолго запирались в кабинете деда. — Кажется, он пытался выкупить перстень святого Адриана?
— Верно, — согласился Леонид. — Долгое время этой святыней владели герцоги Эпинэ. И владеют поныне — герцог Анри-Гийом отказался продать перстень. Отец Александр недавно вернулся из Эпинэ. Он привез для вас письма. — Робер встрепенулся. Письма? Откуда? Из Эпинэ? Там уже знают о… Ренквахе? И о том, что один из сыновей Мориса все-таки выжил? — Я вижу, вы удивлены, — заметил эсператист, распрямляя спину. Магнус сцепил руки в замок и посмотрел на Робера испытующим взглядом. — Отпадение Талига из лона истинной церкви крайне прискорбно. Я вижу, что потомок святого Адриана забыл, что одной из задач нашего ордена является хранение памяти павших на поле Славы. Нередко мы узнаем и о судьбах оставшихся живых. В таких случаях принято сообщать родным. — магнус поднял было правую руку к лицу, но, будто вспомнив, что не один, опустил ее на стол, легко отстучав длинными пальцами какой-то ритм. Робер наконец понял, что руки магнуса Славы это руки военного. Или, во всяком случае, руки человека, привыкшего к оружию, убивающего мечом, а не пером. После всех кавендишей и дораков это располагало. От воина не ждешь удара в спину, он разит в сердце. Усилием воли заткнув в дальний уголок памяти внезапно пронзивший тишину кабинета отчаянный крик «Кавендиш удрал!», Робер прямо встретил взгляд магнуса.
— Кто еще уцелел? — тихо спросил он. Леонид понимающе кивнул. Он явно ждал этого вопроса.
— Раканы принимали Борнов, так что о них вы знаете, — сообщил он, наливая вино в орденские чаши. Алая струя блеснула в солнечных лучах последним салютом для ушедших не то в Закат, не то в Рассвет, последним приветом для выживших. «Это была хорошая смерть... Куда лучшая, чем вся наша грядущая жизнь», — вновь врезался в уши резкий голос Борна. — Темплтон, — продолжал тем временем Леонид перечисление уцелевших. — Кавендиш…
— Кавендиш здесь? — вскинулся Робер.
— В обители святого Андрония, — размеренно ответил магнус. Лев был спокоен и равнодушен, он не видел разницы между Борном и этим предателем. Он не видел Ренквахи. Заметив недоумение собеседника, Леонид пояснил. — Это обитель Чистоты. Какой бы грех ни совершил человек, он может войти в обитель святого Андрония. Не бесплатно, конечно… — проронил клирик, едва заметно поведя плечами. — А через четыре месяца ваш соратник выйдет оттуда чистым перед Создателем и людьми.
— Я смогу вызвать его, — резко ответил Робер. Соратник… Да какой к кошкам соратник?! Называть его так — против чести, против памяти всех павших, против отца, против Мишеля…
— По местным законам ваш вызов будет убийством, — серьезно ответил магнус. — В Святом граде запрещены дуэли... И потом, его принимали Раканы, — добавил он после недолгой заминки. — Кстати, бдение этого человека решил разделить еще один ваш соратник — барон Хогберд.
— Закатные твари, — тоскливо выругался Робер. Ну почему всякая мразь ухитряется избежать возмездия? Впрочем, убийство или нет, а последнему Эпинэ терять нечего… Но месть не вернет отца, кровь мерзавца не воскресит ушедших в Рассвет, как ни старайся. Это можно будет решить и позже, сейчас важнее другое… — Простите, Ваше Высокопреосвященство, — спохватился Робер, вспомнив с кем разговаривает.
— Ничего страшного, сын мой, — меланхолично проронил Леонид, сотворив знак Ожидания. — Создатель читает в сердцах и душах наших. Купленные молитвы не изгладят со скрижалей Его совершенной подлости, и предателю воздастся четырежды.
— Мэратон, — криво усмехнулся Робер, сотворяя вслед за магнусом знак Ожидания. Лев нравился ему все больше и больше.
— Орстон, — веско завершил Леонид, сплел пальцы на чаше с вином и, помолчав немного, вдруг неожиданно спросил. — Вы полагаете, если бы Кавендиш не ушел — победа была бы за вами? — маркиз Эр-При вздрогнул. Забывшись, он оказался не готов к разговору о мертвецах и победах.
— За нами? — хрипло переспросил Робер. Его руки непроизвольно сжались в кулаки с такой силой, словно в них была шея Кавендиша. Он почувствовал, как застыло сведенное гримасой лицо. Звенящие тучи комаров, палящее солнце и зловонные испарения, от которых дурели кони и болели люди. Озабоченный Эгмонт смотрит куда-то невидящим взглядом… Издевательский хохот Борна и комариный писк Кавендиша — все смешалось в один долгий стон. Лихорадка не пощадила их, несмотря на весну. Ворон оказался милосерднее... — Нет, Ваше Высокопреосвященство, — наконец устало выдохнул он, только сейчас осознав, что затаил дыхание. — Но, возможно, за нами не осталось бы поражения...
— Расскажите мне, — спокойно и даже буднично предложил магнус Славы. И пояснил — просто, словно говорил о выборе сортов виноградной лозы, — герцог Окделл, исповедуясь нашим странствующим братьям из Адрианклостер, был уверен в победе.
— Они уцелели? — устало поинтересовался Робер. Странствующие братья действительно были — исповедовали, лечили, хоронили… Сам Робер потребности в исповеди не испытывал, но были и те, кого серые братья спасли — от смерти или от отчаяния. С запоздалым раскаянием маркиз Эр-При вдруг подумал о том, скольких из оставшихся в Ренквахе он не знал и теперь никогда не узнает, сколько жен и матерей будут питать ложные надежды увидеть близких. А ведь он, даже будучи свидетелем, не сможет сообщить об их смерти.
— Создатель был милосерден, — благочестиво склонив голову произнес Леонид. — Орден не досчитался четверых братьев. Они ушли в Рассветные Сады под благословением Эсперадора. — Магнус отставил чашу и взялся за четки. Робер понял, что тот творит молитву об ушедших и позавидовал этому человеку. Он верит, что благословение и молитвы облегчат путь мертвецов, для магнуса Славы смерть не была концом. Может быть стоит дать клирикам денег и пусть молятся об отце и братьях? Кошель остался в Ренквахе, но кольца с руки почему-то не сняли. — …как вы считаете? — услышал от сквозь пелену своих мыслей голос Леонида. Леворукий, о чем же магнус спрашивал?
— Люди шли за Эгмонтом, — наугад ответил Робер. — Не ради Раканов, он... Герцог Окделл был вождем и хорошим генералом...
— Те, кому судьба вложила в руки шпагу, склонны испытывать терпение и милость Создателя, — если Леонид и осудил грешника в сердце своем, то взгляд, устремленный на последнего из Эпинэ, выражал лишь недоумение. — Жаль, что герцог Окделл так беспечно пренебрег доверием тех, кто встал под его знамена...
— Он защищал свою честь и честь нашего дела, — невыразительным голосом произнес Робер избитую фразу, кажется, из какого-то романа. Хотя что тут еще скажешь? Невыплаканные слезы жгли глаза. Он сморгнул и быстро продолжил, лишь бы не вспоминать, не думать. — Это была дуэль. На линии. Простите… Я знаю… Церковь не одобряет... — маркиз Эр-При окончательно запутался в словах. Говорить о поражении не хотелось. Горькие слова поворачивали клинок в едва зажившей и даже толком не затянувшейся ране.

2012-12-09 в 23:17 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— Странный способ защищать честь своего дела — предать себя в руки врага, — заметил Леонид, задумчиво проведя пальцем по ободку чаши. Солнце теперь освещало льва со спины, его фигура казалось такой же прочной, как и холодные камни стен аббатства.— Ведя солдат в бой, полководец защищает честь своего дела, — размеренно продолжал магнус. — Эгмонт не сделал этого. Бросив армию, он вышел один на один против человека, который слывет лучшим фехтовальщиком Золотых Земель. Почему, маркиз? — Робер дернулся, как дергался всякий раз, когда его называли новым именем. Титул отца напоминал о потерях. Как будто о них можно забыть… Робер прикрыл глаза, откинувшись, насколько позволяла жесткая спинка.
— Дриксен....
— Но вы поймите…
— Уступки...
— Дело Раканов...
— К кошкам!
— Во имя Созда…
— Леворукий!
— Разрубленный Змей!
Отдельные возгласы, бормотание, шепот сливаются в бешенную какофонию, освещенную алым закатным пламенем. Твари хохочут, предвкушая свежую кровь. Блеск шпаги, хохот Борна, кровавой струей выплеснутое в лицо вино. Чей-то панический крик «Мы же сгинем в этих проклятых болотах!». Хмурое лицо отца, застывший Арсен, растерянный, не до конца поверивший услышанному Серж, омертвевшее лицо Мишеля, с которого медленно стекает его обычная улыбка...
Они и сгинули.
— Как будто было, что защищать, — выплюнул он, из последних сил сдерживая подступающие слезы. Злые и жалкие. Плачущий мужчина всегда жалок, особенно если защищает уже разорванное стервятниками дело. — Каждый вышел под своим знаменем, Ваше Высокопреосвященство, — устало закончил Робер, и резким движением схватил со стола чашу. Вышло неловко, и несколько кровавых капель выплеснулись на белую скатерть.
— Означает ли это, что герцог Окделл слишком поздно развернул знамена со Зверем, — уточнил Леонид. Увидев непонимание в глазах собеседника, он со вздохом пояснил. — Внезапно оказалось, что не все добрые талигойцы мечтают о возвращении законной династии?
— Раканов? — зачем-то переспросил Робер, рассматривая алые пятна. — Да, о них помнил только Эгмонт. — Магнус подался вперед.
— И перед лицом сражения соратники перегрызлись как стая ызаргов, не так ли?
— Борн? — вскинулся Робер. Закусив губу, он еле сдерживал готовые сорваться с языка резкие слова, о которых потом придется пожалеть. Леонид отрицательно качнул головой.
— То есть, я прав, — невозмутимо заметил Лев, склонив голову к правому плечу.
— Ваше Высокопреосвященство, — Робер резко выдохнул, дернувшись как от удара. Глаза заволокло темной пеленой. — Ворон пришел раньше, чем союзники, — бросил он в ответ. — Но Рассвет лучше Занхи, Ваше Высокопреосвященство, — выплюнул Робер в лицо магнуса. Лев показал зубы. Надо было сказать что-то, но как ответить, когда на месте расплывающейся от рези в глазах пляшущей комнаты проступают лица. Лица и голоса. Отчаянное «Вы хорошо знаете эти болота?» и глухое «Я здесь впервые», утопающее в мрачном безнадежном хохоте. Накатившее тогда равнодушное отупение не отпускает и сейчас. Да что вообще осталось, кроме этой пустоты, перемежающейся алыми всполохами боли? Пепел, в котором еще тлеет, зачем-то цепляясь за жизнь, упрямая головешка.
— Успокойтесь, сын мой, — услышал Робер участливый голос Леонида и, тяжело всхлипнув, постарался взять себя в руки. Он все-таки разрыдался. — Выпейте вина, — продолжал магнус. Дрожащих рук маркиза Эр-При коснулось холодное железо. Не глядя, он отхлебнул и закашлялся. Язык и горло обожгло резкой огненной горечью касеры. Тяжело дыша, Робер вытер глаза и прищурился. Леонид отошел к письменному столу, давая маркизу Эр-При время привести себя в порядок. Голова немного кружилась, но Робер встал, опершись на печально скрипнувший стол. От слабости слегка мутило, тело казалось предательски вялым, как после долгой болезни. Услышав скрип, Леонид развернулся и в упор посмотрел на гостя, тот, не выдержав, отвел взгляд.
— Никогда не позволяйте горю копиться внутри, маркиз, — твердо полоснул лев. Его голос слегка вибрировал, то ли от сдерживаемой силы, то ли от каких-то непонятных постороннему зрителю чувств. — Горе копится и разъедает вашу душу, как ржа разъедает лучшие доспехи, если их не чистить, — нетерпеливым жестом магнус остановил возможные возражения, хотя Робер возражать и не собирался. С трудом удерживая голову в положении вежливого внимания, маркиз Эр-При думал только о том, сможет ли он дойти до дверей прямо, или придется хвататься за стены, как последнему пропойце. — Но я позвал вас не за этим, — вдруг привлек магнус его внимание. — Сядьте, — приказал он.
— Вот как? — безучастно спросил Робер, через мгновение осознавший, что от него ждут ответа, и послушно опустился на стул. Спорить было не только тяжело, но и глупо. Магнус что-то взял со стола и медленно двинулся в сторону гостя.
— Наши братья в Ожидании нашли приют в Эпинэ, — заговорил Леонид снова. — Они приняли исповедь вашего деда. Герцог шлет вам свое благословение. — Робер встрепенулся. По крайней мере, дома знают, что он жив. Послужит ли это утешением матушке? — Его Светлость, а также вдовствующая маркиза Эр-При просили наших братьев передать вам вот это. — «Этим» оказалась большая шкатулка из будуара матери. Кажется, отец подарил ее Жозине по случаю их помолвки. Или он ошибается, и эта шкатулка — свадебный подарок Анри-Гийома?
— Благодарю вас. — Робер неловко перехватил неожиданно тяжелую шкатулку, размером с небольшой сундучок. Как же неуместно она смотрелась рядом с хрупкими и изящными ручками Жозины! Внутри что-то звякнуло. Он смущенно посмотрел на магнуса, но тот, казалось, не заметил ни звона, ни смущения — Леонид внимательно изучал изображение святого Адриана, защищавшего закатную стену. — С вашего позволения, я хотел бы прочитать письма в одиночестве. — Пробормотал Робер, поежившись под вопрошающим взглядом святого.
— Конечно, — магнус не удерживал маркиза Эр-При и, казалось, потерял к нему интерес. — Брат Ансел вас проводит.
— Не стоит, — запротестовал было Робер.
— Он вас проводит, — повторил Леонид, отворачиваясь к окну. — Ларец тяжелый, а вы еще не вполне оправились от ран. Я сообщу вам, если возникнет возможность передать ваши письма в Эпинэ.
— Благодарю вас, — ответил Робер и побрел к выходу. На пороге уже вырос вертлявый эсператист, готовый сопровождать маркиза Эр-При в Закат, до особняка Раканов или куда будет угодно главе Ордена. Передав ему шкатулку, Робер неловко натянул перчатки. На пороге он оглянулся. Магнус Славы стоял у огромного окна прямо напротив опускающегося солнца. Светило уже коснулось крыш, и Робер осознал, что беседа продолжалась несколько часов. «Твою кавалерию!», как сказала бы принцесса Ракан. Вот так и сходят с ума, теряя счет времени. Отвернувшись, он медленно побрел за послушником.

2012-12-09 в 23:18 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Дорогой Ро…
Буквы расплывались. Прочесть письмо матери Робер не мог. Письмо от деда далось проще. Неистовый Анри-Гийом клял отупевших на своем пиве северян, призывал уцелевшего внука не сдаваться и готовиться к новому бою. Это было ожидаемо: и проклятия, и предсказания. Неожиданным было письмо матери — то, что она написала, то, что робко просила жить. Дрожащие строки расплывались перед глазами, но Робер заметил, что почерк неуверенный. Тяжелая капля упала на бумагу, и Робер понял, что плачет. Отложив письмо, он отошел к окну. Темнело. Солнце уже село, и закатное пламя сменилось синим покрывалом вечера. Робер долго смотрел на утопающий в сумерках город. Затем бездумно развернулся и шагнул в густую тьму комнаты, на ощупь высек огонь и снова подошел к оставленному письму. Размытые слезами буквы смутно темнели в пламени свечи, и этих пятен было слишком много. Жозина тоже плакала над письмом? Кого она оплакивала? Живого или ушедших? Осторожно свернув листок, Робер запихнул его обратно в изящный футляр с жеребцами — простые слова рвали сердце и прочесть письмо он не сможет. Не сегодня.
Робер склонился над шкатулкой. Небольшой кошель с золотом и драгоценности. В отличие от известных всему Талигу фамильных рубинов Повелительниц Молний, эти не знал почти никто. Во всяком случае, Робер ни разу не видел мать ни с тревожном изумрудном колье, ни с уродливой алмазной диадемой в волосах. Наверное, подбирали то, что может исчезнуть незаметно. Мать и дед живы, они в родовом замке. Значит, вырвав клыки и когти у восставших гордецов, победители решили не мстить женщинам и старикам. Это великодушно, если так. Робер снова посмотрел на шкатулку. Драгоценности матери позволят ему какое-то время продержаться на плаву, но, продавая их, он уподобится мародеру, снявшему с раненного кавалериста сапоги. Кошки с сапогами. В кошеле было полсотни талов. В Торке или в столице он мог бы прокутить их за один вечер, а если бы была игра, то полсотни золотых были бы мелочью, недостойной внимания дворянина. Теперь на них надо жить. Этого Робер тоже не умел.
Он закрыл шкатулку и снова открыл ее. С готовностью щелкнули замки, открывая взгляду мертвые драгоценности. Мать не любила эти вещи. Она никогда не носила эти камни и совершенно не выносила угловатых форм. Жозина часто шутила, что чувствует себя в таких ожерельях как в ящике, в то время как изгибы ее любимых безделушек словно качают ее в маленькой лодочке. Жозина любила лодки и лебедей. Робер опустил руку в шкатулку и переворошил недовольные камни, на дне что-то блеснуло. Затаив дыхание, Робер запустил руку это мертвое великолепие и вытащил… Да, он не ошибся. На раскрытой ладони загадочно алела брошь. Это украшение мать любила и носила почти не снимая. На витом золотом стебле, причудливо изгибаясь, змеились четыре зубчатых изумрудных листа, поддерживающие шестнадцать рубиновых роз, усеянных алмазными капельками росы. Искусный камнерез явно добивался почти осязаемого сходства с живым цветком и ему это удалось — брошь можно было рассматривать часами, что маленький Ро и делал, когда Жозина — очень редко, в качестве особого поощрения — позволяла поиграть с ней. Очертания алмазных капелек расплылись, резные лепестки врезались в ладонь. Мать прислала ему самое дорогое для нее украшение, но порадоваться некогда любимой игрушке Робер не мог. Он так и прорыдал всю ночь, с брошью на раскрытой ладони. Письмо Жозины осталось в футляре.
Когда Робер очнулся, Агарис умывался росой и прихорашивался алой пудрой рассвета. Пробили часы на башне, проплыл над городом колокольный звон, по слухам, отгоняющий слуг Врага. Где-то распахнулись городские ворота, впуская вездесущих торговок и торговцев, которые привезли свою снедь на городской рынок. Торопливо спешили к Рассветному Бдению проспавшие паломники. Робер осторожно положил брошь обратно в шкатулку и подошел к зеркалу. Выглядел он ужасно. Не то чтобы маркиза Эр-При волновало, как он выглядит, но ходить с красными глазами дворянин может после попойки или, на худой конец, после бурной ночи. Плеснув холодной воды в умывальный таз, Робер постарался спасти положение. Не вышло. Из зеркала взирала бледная морда с темными провалами вокруг глаз и красными глазами. О том, чтобы показаться в таком виде гостеприимным хозяевам, не было речи, и Робер, схватив со стула мятый плащ, отправился слоняться по Агарису.

2012-12-09 в 23:19 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Монахи, простонародье и набожные дворяне приветствовали новый день. Сосредоточенные лица прохожих нескончаемым потоком проплывали мимо и сливались в бесконечный серый водоворот. Эти нелепые фигуры мельтешили, люди неряшливо жевали что-то на ходу, громко пересмеивались и хрипло что-то кричали. Эти хриплые возгласы кинжалами впивались в уши и могли вывести из себя даже святого. Робер же святостью не отличался.
— Поженимся на Святую Октавию… — кокетливо щебечет смуглая красавица завистливо ахнувшим подружкам.
— У Святого Андрония…
— Урожай хорош… — доносится от группы пришедших на богомолье почтенных крестьянок. — Будущей осенью…
Обрывки разговоров рисовали будущее этих людей, неотделимое от их настоящего. Завтра было таким же, как вчера и нечем не отличалось от сегодня, эти люди знали куда идут, повсюду был их завтрашний день, с теми же делами, криками и заботами, будь он неладен! Они были ли они у себя дома или паломниками, посетившими святой град в поисках благословения свыше – у них было будущее. В отличие от изгнанника Эпинэ. Святой град Агарис принял его по завету милосердия, но большего дать мог. Проедать драгоценности матери? Эта мысль претила маркизу Эр-При и возмущала до глубины души. Впрочем, не время для чистоплюйства – жить за счет агарисских Раканов он тоже не может, так что драгоценности придется продать. Эта мысль горечью отзывалась в душе талигойского дворянина, но голос здравого смысла звучал по мере выздоровления все громче и настырнее. Слушать его было противно, не слышать – невозможно. Робер бесцельно бродил по улицам, затем зашел в трактир и выпил молока. Несмотря на то, что вчера он успел только позавтракать, маркиза Эр-При мутило при мысли о еде.
— Выздоравливаю, — с горькой усмешкой подумал он. Приторными увещеваниями лекарей он и в самом деле был сыт по горло — «выпейте бульону, это придаст вам сил», «сударь, выпейте эту тинктуру, она живо поставит вас на ноги»… Робер послушно глотал и пил, пил и глотал, не имея сил ни спорить, ни выплеснуть эту мерзкую липкую дрянь в лоснящееся лицо лекаря, осознавая полную бесполезность этого жеста. Вчера его никто не кормил, и есть до сих пор не хотелось. Медленно прихлебывая свежее молоко, Робер размышлял, куда бы направиться. Об Агарисе он знал только то, что в нем много церквей, которые принимают изгнанников. Иногда. Церквей и вправду оказалось много, от звона их колоколов с непривычки раскалывалась голова. Его и вправду приняли, но идти в храм не хотелось — вчерашний визит ко Львам надежно отвратил маркиза Эр-При от благочестивых забот о собственной душе. Впрочем, справедливости ради, охоты к орденским бдениям он не испытывал и раньше. Итак, забота о душе отпадала, а чем еще заняться в Святом граде, маркиз Эр-При не знал.
Робер медленно встал и потянулся за деньгами. Он нащупал было в кошеле монету, но вдруг застыл. Привычный жест — бросить золотой или серебрушку — сейчас вдруг показался неуместным мотовством. Полсотни талов, и впереди – неизвестность. Можно, конечно, продать диадему — Жозина никогда не надела бы этот кошмар ювелира, а он вернется и подарит ей другую. Когда-нибудь. Но все же, кувшин молока вряд ли стоит больше медняшки. Прикусив губу, Робер нащупал в кошеле мелкую монетку и бросил ее на стол. Подпрыгнув на белоснежной скатерти, та осуждающе звякнула. Робер вскочил и пулей вылетел из трактира.
Он бродил по улицам Агариса до Полуденных колоколов, заставших маркиза Эр-При в узком переулке неподалеку от порта. Добрые эсператисты потекли к распахнувшимся дверям храмов. Впереди показалась большая группа паломников, заполнившая собой все свободное пространство — на этой улочке не разъехались бы два всадника, и противостоять людскому потоку было чистым безумием. Однако и идти за этими сосредоточенными, бормочущими себе под нос молитвы людьми не хотелось, и Робер, упрямо работая локтями, стал пробиваться против течения. Он вынырнул из людского потока и, увидев просвет, шагнул в арку и оказался на бульваре, разделенном небольшой речкой, почти ручейком. Этот ручеек, несмотря на скромные размеры, был аккуратно втиснут в каменные берега. Глядя на это великолепие, маркиз Эр-При с тоской вспомнил ручьи Эпинэ с их глинистыми берегами. Там ручьи были свободны, и никакой человек нее указывал им русло. И, Разрубленный Змей, те ручьи гораздо более красивы! Робер махнул рукой и побрел в сторону порта.
— Благородный кавалер скучает в одиночестве? — протяжно прозвучал где-то за спиной медовый голос. Робер обернулся. Миловидная девушка призывно улыбалась, кокетливо опустив ресницы. Алые губки были хороши, пухлые, сочные — такие целовать и целовать — не насытишься, да и глубокий вырез, хоть и смотрелся на ее простеньком платьице довольно странно, все же почти кричал о том, что его обладательнице есть чем гордиться. Это полнокровное юное тело соблазняло своей упругостью, обещало забвение страсти. Завести любовницу? Сейчас ему это по карману, и, может быть, рядом с этим крепким молодым телом он не будет один?
— Сударыня, вы потеряли свою спутницу? — галантно поинтересовался Робер. Почему бы и нет? В конце концов, эта пышущая жизнью милашка может отвлечь его от бесконечных смертей, станет обретением на пути потерь. Баловать своих женщин — одно из тех немногих удовольствий дворянина, которые доступны изгнаннику. Он почти здоров, и он может сделать женщину своей, так почему бы не эту? Она хороша. Словно прочитав его мысли, девушка подняла ресницы и отработанным движением широко распахнула глаза. Призывное и сладострастное выражение лица начисто смыло пустотой взгляда. Так смотрят не на возлюбленного, так смотрят на кусок мяса в лавке. Нет, даже на кусок мяса смотрят с большим интересом. С таким равнодушием смотрят разве что на служанку, которая не имеет к тебе никакого отношения, и существование которой в этом мире сводится лишь к исполняемой ею работе — вытиранию пыли, например.
Робер отшатнулся. Он, внук герцога Эпинэ, а теперь и наследник одной из знатнейших фамилий королевства. Он, весельчак и любимец женщин. Неужели такой взгляд — это все, чего он теперь достоин? Неужели пустота в душе превращает его в пустое место? Робер резко развернулся и быстро пошел, почти побежал вперед, не разбирая дороги, лишь бы уйти подальше от этой девицы. Но пустой взгляд преследовал его, сверлил в спину, стоял перед глазами. Остановившись наконец, Робер обернулся, но никого не увидел. Девица исчезла, но ее взгляд продолжал преследовать маркиза Эр-При. Робер устало опустился на парапет и уставился в воду. Небрежное зеркало потока на мгновение показало ему устало сгорбившегося на парапете старика, завернутого в серое с головы до пят. Вздрогнув от неожиданности, он впился глазами в водную гладь. Изображение мелькнуло и исчезло — зеркало потока порывисто налетело на камень, плеснули брызги, закружился водоворот, задул ветер, и на месте безымянного страдальца проступили знакомый фамильный нос и удивленно нахмуренные брови.
Выдохнув сквозь зубы, Робер резко поднялся с парапета. Он сегодня же найдет портного и снимет к кошкам эти серые тряпки. Отец и братья поймут, а в изгнании он не обязан соблюдать приличия и вопить на всех углах о своем горе. Агарис избавил его хотя бы от необходимости отвечать на лживые, лицемерные соболезнования. Выпрямившись и гордо вскинув голову, Робер снова выбрался в город. Улицы Агариса снова заполнились людьми, значит, Полуденное Бдение уже закончилось. Неужели он пробыл на бульваре так долго? Тем лучше. Значит, прямо сейчас он пойдет искать портного или даже лавку готового платья. Это неприлично, но кошки с приличиями! Зато можно буде сбросить с себя чужие тряпки.

2012-12-09 в 23:20 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— Эр-При! — услышал он звонкий оклик, но обернуться не успел, невидимый собеседник подлетел сбоку и, хлопнув Робера по плечу, сгреб его в объятия. — Убрался из дома с утра пораньше и бродит, не пойми где! — жизнерадостным тоном бодро отчитывал его невидимый, хотя уже узнанный собеседник. — А Матильда уже беспокоиться начала! — укорил тем временем сюзерен и набрал в грудь воздуха. Дабы разразиться новой тирадой, конечно.
— Альдо, — попытался отстраниться Робер, смущенный столь бурным проявлением чувств. — Ваше Высочество…
— Я тебе дам — Высочество, — оскорбленно насупился принц, но тут же расплылся в лучезарной улыбке. — Робер, я же просил! — укоризненно покачал головой Альдо.
— На каждого Эр-При получишь по Высочеству, — попытался сострить Иноходец. — Могу еще и церемонных поклонов добавить. Зря, что ли, мои менторы свой хлеб ели?
Подействовало. Молодой Ракан снова просиял. Мальчишка! Совсем как Серж, тот тоже любит, когда вокруг шутят. Любил. С Сержем уже никто не шутит, и самый младший Эпинэ никогда больше не просияет вот так.
— Понял-понял, — рассмеялся тем временем Альдо, разводя руками. И, подмигнув, высокомерно добавил. — Подожду до тронного зала! Но все-таки, — вдруг посерьезнел он, — куда ты запропастился? Матильда говорит, на тебе вчера лица не было.
— Я ищу портного, — пожал плечами Робер. Рассказывать Альдо о беседе со Львами не хотелось, о письмах из дома — тем более.
— И правильно, — обрадовался Альдо. — Эти серые тряпки и святого из себя выведут! Идем, — схватил принц за руку верного вассала, — отведу тебя к толстому Руфусу — у него шьют недорого и вполне сносно.
— Альдо, — вдруг сорвался с языка мучительный вопрос. — Леонид сказал, что вы принимали Кавендиша. Это правда?
— Кавендиша? — задумался принц. Наморщив лоб, он остановился и склонил голову, припоминая. — Да, был такой. Скользкий тип, я тебе скажу. Впрочем, барон Хогберд не лучше. Но о них Штанцлер писал.
— Ты переписываешься с кансилльером? — вскинул брови Робер. Он-то думал, что о Раканах если и помнят, то только в Надоре. Хогберд действительно не лучше и не приятнее. Так что поговорим о политике, только не об этих скольких крысах, сбежавших в последний момент, когда… Когда вся надежда была на них. А если бы остались? У Алвы было не так много людей, открытого боя армия Ворона не выдержала бы… Или?
— Не я, — мотнул головой Альдо, и Робер перенесся мыслями в настоящее. — Матильда. И обычно перед восстаниями. — «Перед восстаниями! Как легко он говорит об этом!» — Поморщился Робер. Впрочем, ему-то что? У Альдо никто из близких в этих восстаниях не участвовал, умирали другие. Но есть ли в этом его вина? — Он ей пишет на всякий случай, — рассказывал тем временем Альдо с заговорщицким видом. Он и не подозревал, какие мысли крутятся в голове его собеседника. И хвала Создателю. — Просит замолвить словечко перед Эсперадором.
— А она? — зачем-то спросил Робер.
— А она идет к Адриану, — рассеянно ответил Альдо. — Кэналлийское пить. Она и так пойдет, но с письмом вроде как и повод нашелся. Ух ты, смотри какая пышечка, — вдруг оживился принц, указывая куда-то в сторону. Он замедлил шаг. Робер проследил за взглядом собеседника и вздрогнул, увидев сладострастную красотку с глубоким вырезом на платье. Она ничем не напоминала ту, с набережной, но была похожа на нее как две капли воды. Даже на таком расстоянии Робер с отвращением ощутил на себе равнодушный взгляд. Он поморщился и потянул принца за рукав.
— Альдо, мы собирались к портному, — стиснув зубы, напомнил маркиз Эр-При своему сюзерену. Тот нехотя пошел дальше.
— И то верно, — с видимым сожалением согласился он, не сводя с девицы плотоядного взгляда. — В этих серых тряпках не за красотками ухаживать. Ну да ничего, дождутся!
— Дождутся, — процедил Робер. — Всю жизнь о нас мечтать будут.
— Ты чего, — обиделся Альдо, уловив в голосе собеседника неприкрытый сарказм. — Ждать от женщины верности, что от четырех кошек в Весенние Скалы. Красивые женщины должны любить, это еще больше их украшает! — Робер неопределенно пожал плечами. Легкомыслие Альдо неприятно кольнуло его. Да, женщины определенного сорта нечасто бывают верны своим мужчинам, но Жозина — красивейшая женщина Эпинэ, а никому не пришло бы в голову заподозрить ее в неверности. К лавке толстяка Руфуса они подошли в молчании. Скрипнула дверь, впуская их в тесную, заваленную тканями мастерскую.
— Благородные господа желают расплатиться? — поприветствовал их с порога невысокий толстячок, очевидно, хозяин этой лавки.
— Увы, — развел руками Альдо, сияя белозубой улыбкой. — Простите, дорогой Руфус, но Создатель еще не расщедрился и не осыпал нас, аки святых праведников, золотым дождем. Но я привел вам клиента!
Недоверчиво подняв бровь, толстячок взглянул на Робера своими поросячьими глазками. Скрестив руки на груди, он тщательно, до последнего суана, оценил наряд собеседника и разочарованно всплеснул руками.
— И чего же желает благородный господин? — с ворчливым подозрением поинтересовался Руфус. Маленькие глазки воровато забегали по комнате, он явно не желал связываться с благородными господами.
— Господин желает новое платье, — резко ответил маркиз Эр-При, разворачиваясь к выходу. — Но не от вас, — продолжил он, закипая.
— Он шутит, — перебил Альдо, с силой ткнув спутника локтем в бок. Принц схватил Робера за руку, заставляя развернуться. — Два городских камзола, четыре рубашки, носовые платки, чулки, перчатки, шляпу и, конечно, у вас. Только у вас, дорогой Руфус, ведь никто не сошьет лучше вашего! — подольстился Альдо все с той же лучезарной улыбкой. Толстяк нахмурился и покачал косматой головой.
— Полный гардероб! – простонал он, воздев руки к потолку. — Это же не меньше пятнадцати вел! А вы до сих пор должны мне десять! Горе мне! Горе и разорение!
— Пятнадцать вел?! — возмущенно воскликнул Альдо. Но вынужден был замолчать, с такой силой Робер сжал его локоть.
— Вы сошьете полный гардероб, — резко бросил он портному. Щеки Робера горели, правая рука привычно легла на эфес. Торговля с лавочником была для него нестерпима. — И чем скорее, тем лучше. Камзол мне нужен уже послезавтра. Считайте, я заплачу вперед.

2012-12-09 в 23:20 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— Конечно монсеньор, — услышав о деньгах, лавочник переменился в лице и стал воплощением любезности. Как оно всегда и бывало, — с отвращением припомнил Робер. — Конечно-конечно. Ваша Милость, — продолжал тем временем светиться услужливостью портной, — соблаговолите проследовать сюда, я сниму мерки. Сюзанна! — заорал толстый Руфус. — Сюзанна, где ты, дрянная девчонка! Не извольте беспокоиться, монсеньор, — продолжал он источать патоку Роберу. — Все будет в лучшем виде. Сюзанна!!! — раздался топоток, и в лавку вбежала молоденькая девушка в скромном платье и аккуратно заштопанном передничке.
— Вы звали дядюшка? — выдохнула она, вежливо улыбнувшись потному толстяку, одновременно приседая перед гостями.
— Тебя только за закатными кошками посылать, — проворчал толстяк с притворной суровостью.
— Так сами же сказали тетушке помочь, — сверкнула глазами девушка. Увернувшись от руки Альдо, Сюзанна ящерицей шмыгнула в угол, подхватила со стола измерительные ленты и уставилась на толстяка.
— Сюда, Ваша Милость, — согнулся в поклоне портной. Робер проследовал за ним в еще более захламленную каморку, забитую недошитыми вещами. — Чего желает благородный господин? — угодливо поинтересовался портной. — Гайифский атлас? Холтийский шелк? Или, может быть, каданская шерсть? Есть еще прекрасная шерсть из Надора, очень тонкая и легкая как паутинка, — продолжал расхваливать Руфус.
— Принесите, я посмотрю, — велел Робер, стараясь скрыть смущение. А действительно, что ему угодно? Что угодно прозябающему в Агарисе изгнаннику, словно бы в насмешку щеголяющему титулом маркиза Эр-При? Гайифский атлас придворного костюма теперь совершенно ни к чему, а любимые столичными щеголями шелка Робер не носил и в Талиге. Для шерсти в Агарисе было слишком жарко. Нужен ли ему камзол в родовых цветах? По крайней мере, один заказать придется, но носить эти цвета каждый день — испытание похуже траурных тряпок. Леворукий, как же он ненавидит эту душную лавку! Наконец все мерки были сняты. Выбрав на каждый день кожаный жилет и неброский камзол полувоенного покроя, Робер высыпал на стол тридцать золотых. Восемнадцать за себя и десять за Альдо. Никакая сила в мире не заставила бы его взять с прилавка две лишние велы. Портной был счастлив и, низко кланяясь, проводил гостя к дверям, рассыпавшись в благодарностях. Маркиз Эр-При привалился к холодной стене и закрыл глаза. Он тяжело дышал, все еще переживая унижение. Тридцать золотых. В кошеле осталось двадцать. Он не настолько богат, чтобы транжирить золото с такой непринужденной быстротой. Да, одежда необходима, но надо привыкать к благородной бедности, иначе даже драгоценности матери не спасут ее последнего сына. Леворукий и все кошки его! Двери снова скрипнули, Робер приоткрыл один глаз, наблюдая за тем, как из лавки выкатился сияющий Альдо. Смутно промелькнул подол простенького платья Сюзанны, и Роберу послышался нежный женский смешок.
— Спасибо, — смущенно сказал принц, — хотя ты переплатил. Могли бы сторговаться и за десять.
— В другой раз, — выдохнул Робер, нехотя открывая глаза. — В другой раз — непременно. — Этот потомок древних королей не видит ничего зазорного в том, чтобы жить в долг и торговаться с лавочниками. Он привык к этой жизни. И, какие бы кошки бы не скребли на душе, придется привыкнуть к ней и внуку гордого Анри-Гийома.
— Робер, — вдруг серьезно произнес Альдо. — Ты не должен был платить мои долги.
— Забудь, — отмахнулся Иноходец, тоже чувствовавший себя неловко. — Какие между нами счеты? Вы все эти недели лечили меня. У меня завелось несколько талов — так на что же их тратить, если не на друзей?
— Ты — мой вассал, — упрямо сообщил Альдо. — Значит, это я должен тратить на тебя деньги. Я верну тебе их, — пообещал принц, избегая смотреть в глаза собеседнику. — Непременно верну.
— Как будет угодно Вашему Высочеству, — процедил Робер, отвесив самый церемонный из известных ему придворных поклонов.
— Да брось ты, — рассмеялся Альдо, смущенно потирая нос.
— В таком случае, мы в расчете? — поинтересовался Робер, приподняв бровь.
— Матильде это не понравится, — покраснев, пробормотал Альдо. — Она иногда... Она, ну, ты понимаешь… — замялся молодой человек. — Она не любит говорить о том, что мы бедны, — наконец выдавил он.
— А мы ей не скажем, — пожал плечами Робер. — В конце концов, Ее Высочество не обязана знать о таких мелочах.
— Не обязана, — неуверенно согласился Альдо, однако на лицо принца постепенно возвращалось прежнее восторженно выражение. — А теперь куда? — Деятельно спросил он. — К дамам ты не хочешь, может быть в трактир? Нечестивый! Это где мясо в пост подают, — пояснил Альдо, заметив недоумение маркиза Эр-При. — У вас в Талиге пост не соблюдают?
— Кто как, — недоуменно пожал плечами Иноходец. Пост… Сколько он себя помнил, и в доме, и в трактирах на столах всегда было мясо. Альдо завистливо присвистнул. Разрубленный Змей! Чем еще удивит Агарис уцелевшего Эпинэ? — Лучше просто покажи мне город, — наконец попросил он. Альдо кивнул и, сосредоточенно осмотревшись, повел спутника в сторону возвышавшейся над остальными зданиями башни.
— Это ратуша, — довольно сообщил он. — И площадь святого Леонида. Все площади старого города носят гордые имена святых, — продолжал Альдо с достойным истинного сьентифика пафосом. — Но, к счастью, — юный принц шкодливо подмигнул Роберу, — их обитательницы вовсе не столь целомудренны! — Молодые люди расхохотались. Альдо так восторженно жаждал непристойностей, что Робер вдруг забыл о том отвращении, которое внушили ему равнодушные шлюхи старого города. В конце концов к чему грустить о невозможном и ждать исцеления из этого источника? Подобные девицы радуют плоть, а не душу.

2012-12-09 в 23:21 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Сидя на подоконнике, Робер смотрел на закат, просто так, вопреки всем приметам. Окна выходили на восток, но если высунуться подальше, то можно увидеть окрашенное алым небо и даже краешек солнца над крутыми крышами старого города. В детстве они с Сержем частенько убегали от менторов, попросив Мишеля — и просто как старшего, и как всеобщего любимца — придумать что-нибудь правдоподобное. Брат соглашался, и тогда младшие Эпинэ убегали наверх, затаив дыхание поднимались в одну из башен резиденции и, немея от собственной дерзости, напряженно всматривались в Закат. Тогда им было не по себе: в завывании ветра, налетающего на зубцы башни, чудился вой закатных тварей, а в багровом пламени неба проступали очертания закатных врат. Мишель иногда поднимался с ними. Старший брат, он ужасно важничал и рассказывал страшные истории о выходцах, проклятых королях, отдавшихся демонам, что до сих пор нет-нет, да и появляются в этих землях. Рассказчиком Мишель был прекрасным, и от рожденных его воображением подробностей кровь стыла в жилах. Теперь закат стал скучен. Закат как закат и не было в нем ничего ужасного — просто солнце, уставшее за день от глупых человеческих споров, отправлялось на покой.
Сегодняшний вечер предстояло провести в одиночестве. Альдо сбежал в город, к трактирным ли девицам, к хорошенькой ли племяннице толстяка Руфуса. Он приглашал составить компанию, но Робер не хотел таких развлечений, а потому отговорился траурным камзолом, впрочем, почти не солгав: появиться на улице в сером еще раз было выше его сил. Аргумент был принят, и совместный визит отложили на неопределенный срок. Увы, были все основания полагать, что первый из заказанных портному камзолов будет готов уже завтра. Тогда неплохо будет нанести визит Борнам, только сперва придется продать диадему. К счастью, мародеры не тронули шпагу, но сапоги и пистолеты остались в Ренквахе. И его верный каурый Вего конечно уже носит на спине какого-нибудь навозника. Лошадь в городе не нужна, но без пистолетов Робер чувствовал себя почти раздетым.
Маркиз Эр-При отошел от окна и небрежным жестом открыл шкатулку. В тусклом вечернем свете блеснула алмазная диадема. Пальцы судорожно сжали ограненные древним мастером камни. Он сможет выручить за них несколько тысяч вел. Для лавочника — целое состояние. Несколько месяцев скромной жизни для маркиза Эр-При. Он резко захлопнул шкатулку, обиженно хрустнуло дерево, клацнул зубами замок, мрачное сияние алмазов надежно скрылось от глаз. Робер вышел из комнаты и побрел по коридору. Надо было взять свечу. В коридоре было темно, маленькое северное окно почти не давало света, и пробираться приходилось почти на ощупь. Робер не знал, куда идет, знал только, что оставаться в комнате и дальше — невыносимо. Спустившись на второй этаж, Робер столкнулся с Ее Высочеством.
— Куда собрался? — поинтересовалась вдовствующая принцесса Ракан.
— Я… Добрый вечер, Ваше Высочество, — поздоровался Робер, не зная, что отвечать.
— Матильда, — грозно поправила пожилая дама. — Идем, посидишь со старухой.
— Но Ва… — запротестовал Робер. — Матильда, — быстро исправился он, натолкнувшись на грозный взгляд. — Матильда, вы совсем не стары!
— Льстец, — фыркнула принцесса. — Я тебе в бабки гожусь. Ну что, составишь компанию, или слишком торопишься?
— Это честь для меня, — смирился с неизбежностью маркиз Эр-При, предлагая даме руку. Та, удивительно легко для своего возраста, оперлась на нее и провела своего спутника в малую гостиную.
На одном из диванов дремала дайта, другой оказался свободен. Подведя даму к пустующему диванчику, Робер придвинул для себя кресло — старое, с вытертой обивкой, но очень уютное. Ее Высочество тем временем дотянулась до шнурка и велела явившейся на зов госпожи бодрой старушенции принести вина. Та укоризненно щелкнула языком, но без возражений отправилась выполнять поручение. Робер рассматривал утопающую в синих сумерках гостиную. Вечер сглаживал возраст людей и бедность обстановки: вытертая обивка казалась новой, а сидевшая напротив него женщина — молодой. Наверное, он сам тоже выглядел иначе. «Она приходит из осени», — почему-то вспомнились Роберу слова из старой сказки. Осенняя женщина, сидевшая напротив него, женщина, вошедшая в пору своей осени и отражающая ее блики в своих темных глазах, полных молодого задора. Сейчас она казалась не живым человеком из плоти и крови, а ожившей легендой.
Скрипнула дверь и служанка внесла свечи, разрушив очарование. За ней проследовала уже знакомая Роберу неряшливая девица с подносом в руках. Водрузив свою ношу на низкий столик, она шаловливо стрельнула глазами.
— О чем задумался? — поинтересовалась Матильда. Вдовствующая принцесса развалилась на диване, подперев голову ладонью. Она жестом отпустила служанок, и в гостиной снова воцарилась тишина.
— Вспомнил одну старую сказку, — наконец признался Робер.
— Расскажи, — предложила Матильда, медленно разливая вино по бокалам, — вечер долгий, а ночь четырежды длиннее.
— Это осенняя сказка, — покачал головой Робер. — Летом нужно вспоминать другие.
— Рано тебе осенние сказки вспоминать, — согласилась вдовствующая принцесса, протягивая собеседнику алатский бокал. — Твоя осень еще далеко. Кагетское, — пояснила она, пригубившему вино Роберу. — Сладковато, но ничего, пить можно. — Робер кивнул, сдерживая гримасу. Приторная сладость вина обжигала горло и сводила скулы не хуже свежего лимона. — Альдо говорит, ты про Кавендиша спрашивал? — Вдруг оглушила его вопросом принцесса Ракан. Робер все же поморщился.
— Да, — медленно проговорил он, искоса глядя на даму. — Леонид сказал, что вы принимали этого…
— Изгнанника, — помогла ему Матильда. — Да, принимали. О них писали граф Штанцлер и герцог Окделл, — небрежно заметила она. И, немного помолчав, добавила. — Кстати, герцог Окделл писал о том, что хотя твой дед и выступил против Олларов, его преданность делу Раканов сомнительна. — Матильда пригубила вино, искоса поглядывая на собеседника. Закусив губу, Робер смущенно молчал. Никто не посвящал младших внуков в планы великого Анри-Гийома, но преданность старого герцога королеве Алисе была общеизвестна. Кого прочил в короли глава Дома Молний, новоявленный маркиз Эр-При не знал, но о том, что о Раканах дед если и думал, то в последнюю очередь, не догадался бы только слабоумный.
— Мы не говорили о том, что будет после победы, — кое-как выкрутился Робер.
Память услужливо подбросила искаженное от ярости лицо Кавендиша. Побледневший Эгмонт закусил губу, даже не пытаясь призвать собравшихся к порядку. Хохочущий Борн сжимает рукой эфес, пляшущие на стенах походного шатра тени, словно чующие кровь закатные твари, заранее слетевшиеся на пир. Он потряс головой, отгоняя наваждение, и залпом осушил бокал. Матильда сочувственно хлопнула собеседника по плечу и подлила еще.
— Так зачем вам понадобилось во все это лезть? — поинтересовалась принцесса. — Твою кавалерию, — выругалась она. — Мало того, что Анэсти всю жизнь стенал о Великой Талигойе, так и вы туда же! Альдо теперь от этой Талигойи за уши не оттащишь! — досадливо поморщилась Матильда. — Да-да, — продолжила она, заметив недоуменный взгляд Робера. — Уж не знаю, о чем вы думали, а мальчишке эти ваши восстания голову кружат так, что четыре девки не смогли бы. — Матильда устало махнула рукой. — Да что там… Дед ему все уши прожужжал этим вашим священным правом, да правом крови, — процедила принцесса сквозь зубы, — да еще и вы бунтовать надумали.
— Ваше Высочество! — Робер смотрел на Матильду во все глаза. Оживившись, вдова сбросила не один десяток лет. Упрямый блеск ее глаз мог бы свести с ума придворных кавалеров, а гордый подбородок в сочетании с тонким носом и полными губами южанки и вовсе не оставляли шансов здравому смыслу. Принцесса Ракан была великолепна и поистине царственна.
— Что, Высочество? — рявкнула царственная дама. — О чем вы вообще думали, втравливая в свою затею моего внука?!
— Простите, — пробормотал Робер, не зная, что теперь можно сказать. А что тут скажешь? Он бы не простил, если бы какие-нибудь кавендиши вскружили голову Сержу и отправили бы его завоевывать свободу Эпинэ. И уж точно не стал бы выхаживать. — Матильда, я…
— Именно ты, — резко согласилась Матильда. — Мы принимаем изгнанников. Вы вытащили из пропыленного сундука имя Раканов и прикрылись их делом, не думая о нас! — вдова залпом осушила бокал и, прикрыв глаза, добавила почти шепотом. — А у меня… у меня был сын. — открыв глаза, Матильда подалась вперед, глядя на Робера в упор. Сузившиеся зрачки не упускали ни единого движения и как будто выжидали. — У меня был сын. Эрнани… — отчеканила Матильда. — Лучшее, что у меня было — это он и его маленькая Ида… Его забрало море, — резко добавила принцесса. Робер почувствовал себя подлецом, потому что и он был в ответе за горе этой женщины, потому что тоже пришел под знамена, которые могут погубить ее внука. Да он не лучше Кавендиша! — Остался Альдо, понимаешь? — голос Матильды прервался и затих. — Только он, — упрямо повторила принцесса, резко тряхнув головой. Подавшись вперед, Робер сжал ее морщинистые руки. Ему хотелось то ли извиниться, то ли пообещать чего-то, то ли просто утешить эту благородную и сильную женщину. Впрочем, в утешениях Роза изгнанников не нуждалась.
— Твою кавалерию, — буркнула Матильда. — Ладно Анэсти, старый хрыч … Он грезил этой… — она запнулась, словно проглотив нелестный комментарий, — Талигойей. Сидел и грезил в этом пыльном мешке. Я не хочу, чтобы таким стал Альдо, — закончила она, глядя в глаза Робера. — Не хочу, понимаешь?! — Матильда встала. Быстрым жестом сжав руку Робера, она прошлась по комнате. Зашелестело платье, раздался короткий рык — принцесса разбудила дайту. Маркиз Эр-При разлил по бокалам остатки вина.

2012-12-09 в 23:22 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— Матильда, — тихо сказал он в гордо выпрямленную спину вдовствующей принцессы. — Альдо напоминает мне брата. — Робер судорожно вздохнул, сжимая в руке бокал. — Мой брат… Мои братья остались в этих проклятых болотах. Я не хочу Альдо такой судьбы. Ни ему, ни кому-то другому.
Матильда резко развернулась и смерила собеседника изучающим взглядом. Они целую вечность стояли друг перед другом, глядя в глаза. Взгляды говорили больше, чем можно сказать словами. Наконец вдова улыбнулась и потянулась к звонку, поставив точку этом в немом диалоге.
— Вино-то мы уже допили! — посетовала принцесса Ракан.
— А ночь только начинается, — согласился с ней маркиз Эр-При. Старушка принесла еще вина, продемонстрировав свое неодобрение плотно сжатыми губами и вздернутым носом. Свеча коптила. Робер поднялся и подправил пальцами фитиль. Выровнявшееся пламя змейкой укусило напоследок. Бросив взгляд на обожженный палец, маркиз Эр-При вернулся к своему креслу.
— Матильда, — тихо окликнул он. Принцесса подняла бровь, показывая, что слушает. — Скажи… — спросил Робер, глядя на ровное пламя свечи. — А какой жизни хочешь для Альдо ты? — Повисло молчание, нарушаемое лишь влажным сопением дайты.
— Я хочу, чтобы он жил, — ответила наконец принцесса. — Пусть женится на какой-нибудь принцессе и станет ее консортом! Пусть просто женится на хорошей девушке и будет счастлив! Зато не пустит свою жизнь под кошкин хвост.

Портной не обманул, и простой темно-коричневый камзол принесли после Полуденного Бдения.
— Самое время наносить визиты, — проворчал Робер себе под нос, внимательно рассматривая обновку. Провести в доме еще один день не хотелось, идти с Альдо в трактир — тем более.
Одеваться пришлось самостоятельно — завести слугу маркиз Эр-При пока не успел. Можно было попросить слугу взаймы у Альдо, но гладенький Жано почему-то был Роберу противен. Вкрадчивые манеры и тихий, с извечным придыханием, голос, мягкие, слишком мягкие для хорошего слуги, руки и мясистое рябое лицо с угодливой улыбкой — все в нем напоминало Кавендиша! Кое-как втиснувшись в камзол, Робер с сомнением посмотрел на старые сапоги Альдо. Те были немного великоваты и достаточно стоптаны, чтобы превратить маркиза Эр-При из небогатого дворянина в побирушку, которого не пустят на порог приличного дома. Впрочем, других сапог пока не было, как не было и пистолетов. Робер особенно тщательно прикрепил к скромной перевязи свою шпагу и посмотрел в зеркало. Серебряная поверхность послушно отразила небогато одетого молодого человека с горькой складкой, притаившейся в уголках губ. Робер подкрутил ус и попытался улыбнуться, но тут же поморщился — бесстрастное зеркало жестоко отразило судорожную гримасу. Пригладив волосы, маркиз Эр-При взял со стола шляпу и потянулся за плащом. Раньше Робер побрезговал бы показаться на улице в таком затрапезном виде, но изгнаннику выбирать не приходится.
Узнав у Матильды, где квартируют Борны, маркиз Эр-При отправился в город. Грубая ткань камзола непривычно покалывала кожу сквозь тонкую рубашку. Робер сперва поморщился, но вдруг замер посреди улицы. Да разве это имеет значение? Какое ему дело до грубой ткани, после окровавленных зыбунов Ренквахи и четырех смертей в день на приютской койке?! Он уцелел! Даже платье из мешковины лучше батистового савана! Окрыленный этой мыслью, Робер пошел дальше, легкомысленно насвистывая бодренький мотивчик.
Улица Старой вишни отыскалась довольно быстро. Борны занимали половину нижнего этажа небольшого каменного особняка, выходящего окнами частично на узкую улицу, на которой двоим конным было бы трудно разъехаться, а уж двум экипажам и мечтать не стоило, стиснутую, как речка, каменными стенами и заборами, частично во двор. Робер уверенно постучал кулаком по внушительной деревянной двери, украшенной свечами. В этом городе везде свечи, как будто жителям не хватает церквей! Визитеру открыл невысокий кряжистый человек с низким лбом, изборожденным морщинами, темным цепким взглядом и поджатыми губами:
— Что угодно? — недружелюбно, хоть и вполне почтительно осведомился он.
— Я пришел к господам Борнам, — растерялся Робер, с сомнением разглядывая отворившего. Холодный прием несколько смутил его. — Мне сказали, что я смогу найти их здесь.
— Как о вас доложить? — так же хмуро спросил привратник, исподлобья глядя на нежданного гостя. Слуга? Чей? Если Борнов, то не так встречают гостей, кошкин хвост!
— Маркиз Эр-При, — процедил Робер уже более уверенно, стараясь забыть об измазанных в городской грязи сапогах. Похоже, он не ошибся, и Борны действительно квартируют здесь. Окно с глухим стуком распахнулось, и в щель между рам высунулось дуло пистолета.
— Петри, если заставишь маркиза ждать, я тебя убью, — весело прозвучал голос невидимого еще Рихарда Борна. — Проводи его ко мне.
Слуга невыразимо и немо скосил взгляд на окно, беззвучно прожевал одними губами то ли ругательство, то ли проклятье, затем перевел взгляд на Робера, с поклоном посторонился и сообщил:
— Господин Борн ждет вас, идемте.
Миновав мощеный двор с навесом для лошадей, кадками с цветами и даже каким-то плодоносным деревом, растущим из спиленной до половины рассохшейся дубовой бочки, слуга с силой толкнул тяжелую дубовую дверь, в которую войти можно было лишь согнувшись чуть ли не до пояса.
За дверью уже поджидал Рихард, выставив оба пистолета. Увидев Робера, он расхохотался, сунув пистолеты за пояс и открывая объятия:
— Видишь, как славно я устроился? Никто не войдет живым без моего дозволения!
Несколько ошалев от такого приема, маркиз Эр-При оторопело шагнул в объятия товарища по оружию.
— Рихард, кошки тебя раздери, — наконец выдохнул он, с наслаждением окунаясь в атмосферу бесшабашной лихости торкских будней. Там офицеры тоже порой встречали друг друга именно так, с оружием. Иногда даже стреляли. Поверх голов, разумеется. Маркиз Эр-При впервые в Агарисе вдохнул полной грудью. — Неужели какой-то безумец осмелится нарушить покой благородного эра? — поинтересовался он, хлопнув Рихарда по плечу. — Тогда и поделом ему!
Борн расхохотался снова, еще громче, уже вполне дружелюбно, хлопнув Робера рукой по спине так, что маркиз Эр-При пошатнулся.
— Один уже осмелился, — любезно заметил Рихард, — Петри его впустил, не спросив, с тех пор и осторожничает — как я ему об голову кружку разбил, — заговорщицки подмигнул Борн. И, разочарованно фыркнув, протянул. — Эх, жаль, у Хогберда не хватило духу дождаться счета «четыре»… Герцог проклял бы меня, но все вышло бы куда забавнее... Идем, — он резко повернулся и стремительно зашагал по темному коридору, увлекая гостя за собой.
Приемная графа Борна, если можно было назвать это так, была милой мещанской комнатой со столом, накрытым светлой льняной скатертью, на которой уже алели кровавым винные пятна, резным буфетом, зеркалом в деревянной раме и двумя креслами. Кисло пахло пролитым вином и порохом. Впрочем, пол был чистым. Очевидно, это было заслугой недружелюбного Петри. Робер мимоходом пожалел беднягу, старший из Борнов явно не утруждал себя поддержанием порядка. На побеленных стенах красовались очерченные углем вороны — развороченные посередине выбоинами от пуль.
— Здесь печь, — кивнул Рихард на единственную целую стену и шевельнул рукой в сторону одного из кресел. — Ты, как я погляжу, уже на ногах.
— Как видишь, — поморщившись, согласился Робер, устраиваясь в упругом кресле, темная обивка которого тоже пестрела винными пятнами. Маркиз Эр-При с интересом разглядывал интерьер. — Жаль, пистолеты оставил в Ренквахе, а то прогнал бы лекаря и встал бы гораздо быстрее. Кстати, похвальная меткость, — кивнул он на истерзанных ворон. — А где Удо?
— Ушел куда-то прогуляться, — равнодушно пожал плечами Рихард, кивком принимая комплимент. — Одна радость — здесь некому желать нас убить, — язвительно продолжил он, рассматривая свои руки. — Во всяком случае, пока... Хогберд не в счет, — лениво продолжил Борн, переводя взгляд на Робера, — он трус. Эй, Петри! — позвал Борн, — принеси вина и какой-нибудь обед нам с маркизом! — зычно крикнул он в сторону открытой двери и сел, наконец, в кресло. — Рассказывай, — облизал он потрескавшуюся закровоточившую губу. — Или спрашивай.
— Расскажи мне, что происходит в Агарисе, — воспользовался Робер приглашением к беседе, искоса поглядывая на бывшего соратника. — Сдается мне, что в Лаик я был не слишком внимателен и кроме этих распроклятых церквей ни о чем не знаю, — развел руками маркиз Эр-При. Сплюнув, он поморщился. — Магнус Славы говорил про обитель Чистоты, которая оправдывает перед законом, Альдо Ракан — про посты, обязательные для всех... Набожность здесь просто считается хорошим тоном или ее отсутствие создает проблемы еретикам и богохульникам, вроде нас?
— Понятия не имею, — потянулся в кресле Рихард, — меня пытались зазвать к себе и чистюли, и истинники, и славословцы, я зашел только к последним — Альт-Вельдер сказал, что деньги будут приходить через них... Весело их Эсперадор собирается поддерживать мир с Талигом, — саркастически усмехнулся Борн, отсалютовав видневшемуся вдалеке шпилю собора святого Клемента. Довольно оскалившись, он развил мысль. — Адриан не нападает на тех, что есть, но, видимо, ставит всерьез на тех, кто не молится Бастарду и его выродкам. Город мерзок, — припечатал Борн и кивнул за окно, — видел эту улицу? Идеальное место для убийства, немудрено, что шады их уже вырезали. Тут не спастись... — равнодушно пожал плечами Рихард. — По крышам уходить трудновато будет, дома разной высоты. Хотя, если припечет, еще не те подвиги совершишь, — зевнул он. — Тут почти все улицы такие, кроме, разве, главных, ведущих к соборам. Вот уж где избавьте меня жить.
— Убить? — мрачно поморщился Робер. — Да кому мы нужны, чтобы об нас руки марать?

2012-12-09 в 23:23 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— Кому-нибудь да сгодимся, — хищно прищурился Рихард. Подхватив со стола пистолет, он принялся лениво чистить его, любовно рассматривая простреленных ворон. — И вот тогда… — глянул выстрел, и очередная нарисованная ворона пала на поле боя. Робер вздрогнул от неожиданности — он не успел заметить, как Борн поднял пистолет. В плотном пороховом дыму глаза Борна казались безумными. Сморгнув, чтобы стряхнуть наваждение, Робер поспешно перевел разговор на другую тему.
— Мне тоже передали деньги через львов, — заметил он, подкручивая ус. По улице прогрохотала повозка, раздался и стих чей-то крик. — Рихард... Как ты думаешь, мы могли бы победить? — задал наконец маркиз Эр-При интересующий его вопрос. — Если бы Кавендиш не удрал? — Борн сощурился, подпирая ладонью подбородок.
— А он мог не удрать? — задумчиво и неожиданно мирно и буднично спросил он, снова взявшись за шомпол. Руки Рихарда двигались хищно и уверенно, словно намекая на то, что весь этот мирный тон лишь спокойствие хищника перед броском, и от истинного смирения далек как Багряные земли от Агариса. — Я все думал ночью накануне, — размеренно протянул он. — Окделл слепой? Весь надорский сброд, который он привел с собой, хотел легкой победы, — фыркнул Рихард, отбрасывая пистолет на стол. Борн выпрямился и едко усмехнулся. — Конечно, они хотели, чтобы вперед пошли мы с дриксами и гаунау, а они остались за спинами своих ополченцев... Когда стало ясно, что вся надежда на них, они ушли. Я еще вечером говорил Морису, что Кавендиш уйдет, — пожал плечами Борн, снова потянувшись за пистолетом. — Морис не верил, — скривил губы младший брат Карла Борна. Легко встав с кресла, он прошелся по комнате и замер у окна. — Да и толку было бы с него, по чести говоря. Кавендиш подлец, а Окделл хуже, чем подлец. Окделл — дурак. Разбить надолго лагерь, понадеявшись, что болота непроходимы, и не узнать каждую их кочку... Я, впрочем, дурак не меньший, если понадеялся, что генерал Окделл, — выплюнул Рихард имя предводителя, — знает, куда нас завел и не отправил разведку сам. Разделим чашу вины, как чашу вина, — фыркнул он неожиданно весело. — Если еще когда-нибудь меня угораздит влипнуть во что-то подобное, клянусь этой трущобой, командовать буду я.
— Подожди! — Робер с силой сжал руками виски, надеясь, что ослышался. — Ты всерьез считаешь, что... Что мы все — сентиментальные ослы, купившиеся на приторные россказни о быстрой победе, правом деле и непроходимых болотах? — Робер вскочил и быстрым шагом подошел к окну, рывком отдернув занавеску, он посмотрел невидящим взглядом в окно, стремительно развернулся. — Леворукий и все кошки его, — наконец выругался маркиз Эр-При, саданув кулаком по стене. На костяшках выступили кровавые капли. Ты считаешь, что мы были обречены? — уже тише спросил он. И тут же сам ответил. — Считаешь. — Робер тяжело дышал, упираясь лбом в разукрашенную воронами стену. Затем оттолкнулся и отрывисто спросил. — У тебя касера есть?
— Сейчас Петри принесет вина, — качнул Борн головой и серьезно посмотрел на Эпинэ, — мы не сентиментальные ослы, мы хуже. Мы — беспечные ослы. И я до сих пор не понимаю, что за солома была в голове Эгмонта... — Оттолкнувшись от подоконника, он прошелся по комнате и замер напротив кресла Робера. — Ладно, довольно. Я сам не отправил разведку, и солома в моей голове не хуже любой иной. Утешься, — насмешливо фыркнул он и саркастически резюмировал. — Даже если бы Кавендиш не сбежал, давать бой на местности, которую толком не знаешь — дело гиблое. Ну, утопли бы они все в болоте... Разве, было бы не так досадно.
Робер смотрел на собеседника широко раскрытыми глазами. Младший брат Карла Борна с завидным постоянством вызывал у него противоречивые желания — придушить или поклясться в вечной дружбе. Эмиль когда-то говорил, что его отец также относился к Карлу. Потому и поехал. Потому и не вернулся. Стиснув зубы, Робер вспомнил, как на последнем совете каждый старался вцепиться в глотку каждого. Рихард прав, Робер теперь и сам видел это. Он понял бы раньше, если бы не оставшиеся в этих проклятых болотах отец и братья. Кулак снова вонзился в стену, заглушая душевную боль.
— Да, мы были слепыми тапонами и безмозглыми ослами, — мрачно признал он. И, стараясь отвлечься от неприятных мыслей, быстро спросил. — Так что ты там говорил о Хогберде? К счастью, объединившая нас слепота еще не повод подать ему руку. — Робер мрачно вернулся к креслу и сел. — Леонид говорил, — припомнил маркиз Эр-При, — что наш цветочный барон последовал примеру Кавендиша и тоже решил очиститься. Полагаю, во многом благодаря тебе?
— О-о!.. — Борн зло расхохотался, как тогда, в Ренквахе, стремительным жестом выхватил пистолет и, почти не глядя, прострелил еще один вороний силуэт на стене. — Вот уж не думал, что я гожусь в проповедники... Очиститься, надо же!.. Он возомнил, что я, граф Борн, буду искать его по всем трущобам Агариса, чтобы все-таки доставить себе это удовольствие?
— Не знаю, что он там возомнил, — ухмыльнулся Робер, — но это натолкнуло его на благочестивые размышления. Так что проповедник из тебя — не чета многим. Хоть какое-то развлечение в этом болоте, — сплюнул Робер, поморщившись при мысли о завтрашнем дне. Когда мне понадобится утешение — я непременно приду к тебе.
— Сейчас наше утешение явится, — согласно кивнул Борн. — В трактире зажарят какую-нибудь птицу понежнее, согреют к ней гарнир — и Петри явится с обедом и какой-нибудь кагетской дрянью... Сладкое, но забористое, если не разбавлять. Хогберд, — тут же без перехода продолжил он, — возымел наглость явиться ко мне с упреками, мол, если бы не я, на том Совете, никто бы не перессорился, представь себе... Я люблю фигляров только на подмостках. В своей комнате я согласен на хорошеньких танцовщиц, и отнюдь не в роли святых праведниц, призывающих заблудшие души к покаянию за все содеянное. Я достал пистолет и сказал, что если на счет «четыре» он еще останется здесь, то похоронен он будет в сточной канаве. На счет «один» он еще доказывал мне, что за это я отвечу перед Создателем! — Рихард расхохотался снова и сел в кресло. — Пришлось прервать счет и объяснить ему, что как-нибудь мы с творцом всего сущего договоримся, а если нет, то плевать я хотел на Создателя. На счете «три» его уже здесь не было. Петри, наивная душа, его впустил, не доложив. За что и удостоился глиняной кружки в голову — когда явился доложить, что сей господин покинул дом в весьма расстроенных и недобрых чувствах, не подобающих праведному эсператисту, — младший брат Карла Борна улыбался совершенно довольной улыбкой сытно пообедавшего кота, и только диковатый блеск в глазах слегка контрастировал с безмятежной расслабленностью его позы. — С тех пор докладывает... Кавендиш, видимо, предупрежден. Был бы от него в Ренквахе толк или нет, а в него я стрелял бы сразу.
Закусив губу, Робер уставился в окно невидящим взглядом. Коварные бугры болотных кочек, обманчиво сочная зелень травы, так хорошо прикрывающая зыбуны. Клятвы соратников обернулись такой же трясиной? Когда? В тот день и час, когда были произнесены? После прихода Ворона или гибели Эгмонта? Выброшенные потоком в Агарис, изгнанники будут сводить личные счеты так, как если бы не было ни поражения, ни чужих смертей, ни доблести, ни трусости. Стоит ли мстить тем, кто как и ты просто спас свою шкуру? Имеет ли право один изгнанник мстить другому, ведь те, кто не отступил, остались там, ушли в Рассвет. Робер вдруг понял, что еще столкнется с Кавендишем — не раз и не два, даже не четырежды. Если кто-нибудь не прикончит эту надорскую гадину.
— Бесполезно, Рихард, — горько покачал головой маркиз Эр-При. — Стреляй — не стреляй, а мы уже здесь. И в этой трясине застряли надолго.
— Но это же не повод не стрелять, — вполне миролюбиво протянул Борн, только в прищуренных глазах весело плясали закатные кошки. — Может быть, это и бесполезно, но, — наставительно поднял он указательный палец, — занятно.
И, поморщившись чему-то, устало добавил:
— Если бы я собирался за что-то мстить, я стрелял бы, не считая и до одного. Но это надорское дрянцо должно знать свое место.
— И место их среди нас, — согласился Робер, ударив по столу в бессильной ярости. Дерево жалобно скрипнуло, но столик устоял. — Рихард, нас ведь будут смешивать с ними. Нас! И тех, кто остался там. А эти будут ходить с видом победителей, распушать свои хвосты и рассказывать о несовершенных подвигах…

2012-12-09 в 23:24 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Голос Робера сорвался. Маркиз Эр-При несколько мгновений судорожно глотал воздух и вдруг расхохотался. Он смеялся до слез, размахивая руками и, в перерывах между приступами хохота, выдавил из себя:
— Но это и в самом деле не повод не стрелять.
Громыхнуло. Рихард пальнул в очередную недобитую ворону, тоже рассмеялся. И, вдруг посерьезнев, заметил:
— В изгнании не ходят с видом победителей, Эр-При.
Скрипнула входная дверь — вернулся слуга с обедом. Все, как и предсказывал Борн: жаркое в горшочках и кагетское вино — наверное, в близлежащем трактире уже знали нрав квартиранта соседнего дома. Рихард Борн, отослав слугу одним кивком на дверь, наполнил стаканы и протянул один гостю:
— Никогда в жизни не думал оказаться в Агарисе! — отсалютовал он уцелевшему Эпинэ, поднимая свой.
Робер тоже поднял бокал. Кагетское оказалось отвратительно сладким, но это Борн тоже предсказывал.
— Когда я был ребенком, — медленно ответил маркиз Эр-При. — Я думал, что благородные рыцари выбирают славную смерть на поле битвы, а всякую мразь добивают после. Я думал, что короли в изгнании собирают армии, а не ходят по кабакам. Потом я понял, что мой дед — изгнанник в своем родовом замке, хотя и ходит с видом победителя. Что-то мне подсказывает, что теперь настоящие победители сорвут с него эту личину. Твоему герцогу повезло больше, — поморщился Робер, кивнув куда-то на север, в сторону Талига. — Его просто придавят сапогом, но не растопчут.
— Не знаю, на что там надеется наш герцог, — отпил из своего стакана Борн, — но в обещанную амнистию я все-таки верю. Он мог бы и ничего не обещать... и не обещал бы, если бы не собирался ее добывать, мы сейчас совершенно бесполезны, — чарующе-хищно усмехнулся он, почти что промурлыкав последние слова. — И обещаю тебе в свою очередь, что не вернусь без тебя в Талиг. Эта дыра слишком уж переполнена помоями, чтобы оставлять в ней товарищей по оружию.
— Ты что-то такое говорил, когда я валялся у Раканов, — смутно припомнил Робер. И смущенно добавил. — Спасибо, граф. Не могу пообещать вам того же, дед рвет и мечет. Он не будет выпрашивать ничего... Да и кто станет слушать верного рыцаря Алисы, — смущенно махнул рукой Робер.
Рихард Борн пожал плечами:
— Можно надеяться, можно не надеяться... отужинаем, Эр-При? Хороший стол не терпит суеты, как говорил не помню, кто, но явно не дурак.

Дом Борнов Робер покинул поздно, и к сигналу тушить огни едва успел добраться до площади Святого Иоанна. Рихард звал заночевать у него, однако Эпинэ, сославшись на дела, отказался. Его не стали удерживать. Двери дома Раканов отворил заспанный привратник, неодобрительно посмотрел на припозднившегося гостя, но ничего не сказал. Стараясь не шуметь, маркиз Эр-При на цыпочках прокрался в свою комнату и, поставив свечу на столик, плюхнулся на кровать. Он, дворянин и боевой офицер, чувствовал себя нашкодившим мальчишкой, виновато и стыдливо просачивающимся на деревенский праздник в обход спальни ментора. Это нелепо, но не устанавливать же свои порядки в чужом доме. От Раканов вскорости придется уехать. Снять квартиру, по примеру Борнов? Или поселиться в каком-нибудь трактире? «Трактир для Его Светлости», — явственно услышал Робер насмешливый голос Мишеля. Кошки с ним, с трактиром! Еще вчера маркиз Эр-При был торкским теньентом и без трактира с личным дворецким обойдется! Глядя на пляшущий огонек свечи, Робер мрачно размышлял о будущем, не сулившем ему ничего хорошего. Впрочем, трактир или нет, а сапоги с утра заказать придется. Заказать лично. «Впрочем, — тут же усмехнулся Робер, вспомнив крестьян из Эпинэ, — мне не придется шить их самому!». Надо сказать, что процесс шитья обуви маркиз Эр-При представлял себе весьма смутно. Обуреваемый этими невеселыми мыслями, Робер долго пролежал без сна.
Его разбудил Альдо, ворвавшийся в комнату вскоре после рассвета. Хотя Роберу и казалось, что он проспал не больше часа, лучи бьющего в глаза утреннего солнца заставили признать, что уцелевшему Эпинэ удалось прожить еще одну ночь.
— Вставай, Эр-При! Солнце уже поднялось, а с ним и хорошенькие прачки! — Звонко возвестил Альдо, стаскивая с еще не проснувшегося Робера одеяло. — А про молочниц и говорить нечего! — шаловливо подмигнул принц невнятно промычавшему что-то вассалу. — Вставай, тебе говорят!
Робер отпустил одеяло, в которое успел вцепиться, и сел на кровати.
— Альдо, ты знаешь который час? — осознавая всю безнадежность затеи, он все же попытался воззвать к совести сюзерена.
— Солнечный, — довольно сообщил Альдо. — А значит — самое время вылезать из постели и начинать жить во славу сюзерена! — наставительно прибавил он. Робер усмехнулся. Серж тоже любил вот так врываться в спальню к старшему брату. И сердиться на него тоже не получалось. Младший Эпинэ всегда был слишком радостен для обиды и злости, и хмурые гримасы от него словно отскакивали. Закусив губу, Робер осознал, что Альдо смотрит на него взглядом Сержа. В сердце кольнуло, и Иноходец, скрывая гримасу, решительно встал с постели и принялся одеваться.
— Мне нужен сапожник, — предупредил он страшно довольного своей выходкой сюзерена.
— Так я тебя отведу, — покладисто согласился Альдо. И, со смущенной улыбкой, добавил, — Не подумай, я ему ничего не должен.
Робер неопределенно хмыкнул. Его покоробило упоминание о деньгах. Разговоры о долгах среди молодых дворян считались дурным тоном, и маркизу Эр-При на мгновение захотелось отвертеться от совместного похода. Но Альдо так лучился дружелюбием, что Робер быстро забыл о минутном порыве. «Он просто по-настоящему открыт, — невольно подумал Робер. — Он сохранил ту чистоту, которой я лишился в Ренквахе. Да и, в конце концов, изгнанники — не те беспутные шалопаи из благородных семейств, что веселились и кутили в столице, прикрываясь гвардейским мундиром». Здесь, в Агарисе, были свои порядки, узнать которые маркизу Эр-При еще предстояло.
Лавка сапожника оказалась такой же тесной, как и лавка портного, и точно так же повсюду были разбросаны раскроенные носки, голенища, подошвы — мастер явно был готов удовлетворить любой каприз клиента в самые короткие сроки. Это порадовало Робера, который чувствовал себя последним оборванцем в чужих сапогах. Призрак Ренквахи, последние недели омрачавший его мысли, немного отступил, и маркизу Эр-При от всей души захотелось вырваться из тягостного безвременья, почувствовать биение дня, спешить куда-нибудь под величественный звон церковных колоколов, отсчитывать часы до свидания, тосковать под окном несговорчивой красавицы, слоняться вокруг ее дома, в ожидании мимолетного взгляда или тайной улыбки. Захотелось заключить какое-нибудь безумное пари, из тех, что заключаются в развеселых компаниях ближе к рассвету, когда вино заканчивается, а хмель ударяет в голову. Краем глаза Робер заметил, как сапожник быстрым взглядом окинул его сапоги, и пренебрежительно покачал головой. Создатель, это же такая мелочь! Склонив голову к плечу, маркиз Эр-При проглотил смешок. Как и у портного, у сапожника тоже оказалась прехорошенькая дочка.
Утренний Агарис бурлил, предвкушая день. Выйдя из лавки, Альдо довольно зажмурился, окунаясь в хаотический уличный гомон, затем оглянулся на Робера и, нетерпеливо притопывая, спросил:
— Куда пойдем?
— Куда хочешь, — пожал плечами маркиз Эр-При, с любопытством оглядываясь по сторонам. — Я ведь города не знаю.
— Тогда пошли к святому Адриану, — неуверенно предложил Альдо, — посмотрим, как фехтуют львята!
Робер, покачав головой, отказался.
— Не вижу никакого удовольствия в том, чтобы смотреть, как фехтуют другие, — поморщился он.

2012-12-09 в 23:25 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— А ты уже достаточно здоров, чтобы взяться за шпагу? — задорно сверкнул глазами Альдо. — Если так, то я с удовольствием составлю тебе пару! — Принц стремительно перетек в позицию, несколько раз махнул рукой, воспроизводя классический финт, и выжидающе уставился на Робера.
— Дворянин рождается со шпагой, — фыркнул маркиз Эр-При с уверенностью, которой на самом деле не испытывал. Он не хотел признаваться в том, что тяжесть клинка в руке ощущалась совсем непривычно, и о былой легкости движений оставалось только мечтать. Проигрывать Альдо не хотелось, но висящая на перевязи шпага словно просилась в руки. Может быть, ему повезет и получится не проиграть? Из Лаик унар Робер вышел восьмым, однако с тех пор ему нередко доводилось обнажать шпагу. Искоса рассматривая собеседника, Робер прикидывал, на что тот способен. Спору нет, принц молод, ловок и силен, но каким он будет в фехтовальном зале, сумеет ли обратить эти преимущества себе на пользу? Вернувшись в особняк на площади Святого Иоанна, Альдо сразу же потребовал отпереть бальную залу.
— Но мой эр, там же не убрано! — всплеснула руками горничная.
— Так мы и не плясать, — подмигнул ей принц, уверенно продвигаясь по коридору. Горничная убежала и быстро вернулась с ключом — видимо, экономка решила не чинить препятствий молодым господам. Немного повозившись с тугим замком, Альдо отпер высокие двери, и, быстрым движением распахнув их, сделал широкий шаг вперед. И вдруг, смущенно кашлянув, застыл на месте. Робер, бегло оглядев помещение из-за спины хозяина дома, понял, в чем дело — в зале действительно было неубрано. Большие окна восточной стены едва пропускали мутный свет, отражавшийся в запыленных зеркалах. Пыли было столько, что фигуры вошедших казались призрачными тенями, которые зачем-то беспокоят из Заката этот благонравный дом. Альдо чихнул и, развернувшись, подтолкнул Робера к выходу.
— Ладно, — буркнул он, — пойдем. Тут пока уберут, а мы тем временем выпьем и пообедаем. — Я всегда фехтовал в этом зале, — виновато пояснил он, — когда занимался с мэтром Кариани.
— Это твой ментор? — поинтересовался Робер, поднимаясь следом за Альдо в комнату принца.
— Да, — рассеянно согласился Альдо. — Знаменитый мастер клинка, один из лучших фехтовальщиков Золотых земель. Говорят, у него учился сам Ворон!
— Да ну? — приподнял бровь маркиз Эр-При. Упоминание Алвы кольнуло, но боль уже немного притупилась и стала почти привычной. — Я слышал, что его учили кэналлийцы, а у них там чуть ли не своя школа. Ну да все у них не как у людей.
— Зато вино делают отличное, — ввернул Альдо, разливая по бокалам кагетское. — жаль, дерут за него, будто и впрямь золотое.
— В Эпинэ вина лучше, — возмутился Робер, с тоской вспомнив простиравшиеся, насколько хватало глаз, виноградники. — Истинные ценители это понимают!
— Ну, мы не ценители, а бедные изгнанники, — фыркнул Альдо, слизывая повисшую на бутылке каплю. Разлив вино, принц рухнул в кресло и жестом пригласил собеседника последовать своему примеру. — Мы будем пить кагетское и постараемся поверить, что наши бокалы полны благословенного нектара Эпинэ или Кэналлоа!
— Пусть будет кагетское, — покладисто согласился Робер, подхватывая с низкого столика предназначенный ему бокал. — Не тинта, и на том спасибо!
— Шутишь! — Альдо закатил глаза в притворном ужасе. — Да Матильда меня за один запах тинты проклянет! И на то, что внук, не посмотрит!
— У Ее Высочества великолепный вкус, — серьезно подтвердил Робер. — Лучше вообще не пить, чем хлебать это мерзкое пойло.
— Вкус есть, — со вздохом согласился Альдо. — А вот золота на него нет.
Робер мысленно обругал себя за бестактность. Эпинэ всегда жили в достатке. Не купались в роскоши, как Алва или Савиньяки, но если и предпочитали свои вина кэналлийским, то исключительно в силу традиции. Виноделы Эпинэ были свято уверены, что именно у них произрастает лучший во всей Кэртиане виноград, и даже если бы сам Создатель внезапно пришел бы в этот благословенный край и присудил бы его винам второе место — его бы подняли на смех. К кэналлийским винам теньент Эпинэ пристрастился уже в столице. Так, впрочем, было и лошадьми: поуморисков из герцогских конюшен почитали чуть ли не божественными созданиями и на других лошадей смотрели несколько свысока. Местные крестьяне верили, что предка герцогских лошадей можно увидеть и ныне, если повезёт встретиться по осени с диким гоном. Или не повезёт – как посмотреть. «Да что там крестьяне» — усмехнулся Робер про себя, — «дворянство эту сказку любит не меньше». Робер вдруг понял, что даже не представляет себе всей этой нищеты, в которой живут агарисские Раканы. И в которой теперь предстоит жить ему. Эта мысль заставила маркиза Эр-При поежиться.
— Замерз? — участливо спросил Альдо, заметив движение собеседника. Робер покачал головой и уставился на свой бокал.
— Вспомнил одну легенду, — признался Робер, осознав, что молчание неприлично затянулось. — Старую и очень грешную.
— Расскажи! — загорелся Альдо, подаваясь вперед. — В этом городе святош и свечей слишком мало грешных историй!
Горько усмехнувшись, Робер устроился поудобнее, перебирая в памяти старые сказки. Не про Иноходцев же, в самом деле, рассказывать агарисскому принцу, пусть и Ракану.
— В стародавние времена, когда мир еще только был создан, — начал Робер сказку, которую так часто рассказывала кормилица, — вручил Создатель одному человеку Молнию, и стала она копьем в руках его…
— Мой эр, — поскреблась в дверь служанка, прерывая рассказчика. — В зале убрано.
— Пофехтуем? — с облегчением поинтересовался Робер.
— Да, идем, — разочарованно отозвался Альдо. — Но эту историю ты мне потом расскажешь! — и, проказливо хихикнув, добавил. — Я люблю грешные сказки.
Они снова спустили на первый этаж. Убранный зал выглядел гораздо более привлекательно. Отмытые от пыли стекла окон и очищенные зеркала создавали обманчивое ощущение простора, зато в зале стало легко и светло, а затхлый запах исчез, сменившись легким ароматом лимонной воды. Молодые люди надели на шпаги защитные колпачки.
— К вашим услугам, маркиз, — звонко воскликнул Альдо.
— К вашим услугам, — откликнулся Робер, привычно вставая в позицию, и иронически добавил. — Ваше Высочество.
— Только, чур, не поддаваться! — рассмеялся Альдо, показывая Роберу язык.
— Не буду, — серьезно отозвался Иноходец, делая пробный выпад.
Альдо отбил и сразу пошел в атаку. Парировав удар, Робер развернулся и отступил. Принц двигался быстро и сильно бил, но на каждую силу найдется ловкость. В груди Иноходца разгорался воинственный азарт. Шаг, обманный удар в бедро, быстро повернуть кисть, целясь в грудь, совсем как Мишель! Нет, у него это получается куда изящнее, но сойдет и так! Укол! Вы убиты, Ваше Высочество! Новая атака, отступить, провести финт переводом… Создатель, да ведь Альдо дерется по учебнику! Сейчас попробует поворотный укол и раскроется… Так и есть! Разрубленный Змей, его же убьют в первой же дуэли! Зазвенела отлетающая шпага.
— Уф… — озадаченно протянул Альдо. — Что-то я сегодня рассеян. Это все твоя легенда.
— Извини, — эхом откликнулся Робер, недоуменно глядя на свои руки. Отец любил повторять, что если хочешь кого-то понять – позови его в фехтовальный зал. Сегодня Роберу казалось, что его руками фехтовал Мишель. Создатель, что же можно узнать в фехтовальном зале о Робере Эпинэ, который сам себя не узнал?! А Альдо надо тренироваться. Основа хорошая, но никакой фантазии, он ничего не добавлял от себя. «Солдат без воображения — мертвый солдат», — говаривал мэтр Жан, гоняя молодых Эпинэ по фехтовальному залу. Получится ли объяснить это Альдо?
— Тебе нехорошо? — встревожился Альдо, увидев, как побледнел маркиз Эр-При.
— Все в порядке, — отмахнулся Робер. — Давай только продолжим позже.
К счастью, принц не стал настаивать на продолжении тренировки.
— Ты замечательно фехтуешь, — только заметил он, закусив губу.
Робер серьезно посмотрел на Альдо. Этого юношу, почти мальчика, учили так же, как и большинство молодых дворян — салонному фехтованию. В нем Робер когда-то был неплох, но только в Торке понял, как далеки школярские приемы от того ощущения клинка, которое действительно может спасти жизнь — в бою или в пьяной драке. Сумеет ли он научить Альдо, или это знание из тех, которые человек должен усвоить и пережить сам? Сумеет ли показать, как предсказуемые приемы и финты оборачиваются для противника полной неожиданностью?
— Ты просто еще не был в настоящем бою, — успокоил принца Робер. — Хочешь, пофехтуем завтра, и я покажу тебе, в чем разница?
— Конечно, — загорелся Альдо. — Завтра утром и приступим. А сейчас извини, — прибавил он, подмигнув с таинственным видом, — меня уже ждут!

2012-12-09 в 23:25 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Робера Эпинэ никто не ждал, но он, узнав у Матильды адрес достойного доверия ювелира, скрепя сердце отправился продавать диадему. По ростовщикам внуки великого Анри-Гиома никогда не ходили, но теперь было самое время начинать: присланное дедом золото стремительно заканчивалось, оставались драгоценности матери. Поморщившись, Робер мимоходом подумал о том, не наняться ли охранникам к каким-нибудь купцам — что угодно, лишь бы не чувствовать себя грабителем в этом гостеприимном доме — но тут же отбросил эту мысль как безумную. Наследника герцога Эпинэ в охрану не возьмут. А если возьмут, то сам этот наследник еще четырежды пожалеет о том, что пошел на поводу у своей гордости и польстился на заманчивые обещания. Возможно, когда-нибудь и это станет неважным, но пока следует делать хорошую мину при плохой игре. Диадема Жозины перекочевала из шкатулки в карман.
Там, где в Олларии обращались к ростовщикам или, на худой конец, к ювелирам, в Агарисе отправлялись к таинственным, но очень богатым и влиятельным гоганам. Закоренелые еретики, гоганы владели большинством нечестивых трактиров, о чем Роберу уже успел рассказать Альдо. Их дома можно было узнать по стилю постройки — чем-то они напоминали старые трактиры, возведенные еще в при Эрнани Святом для приема королевских процессий. Тогда Абвениарх, по старой традиции, ездил принимать свое демоническое посвящение в древней Гальтаре. Робер видел такой постоялый двор в Старой Барсине, когда они с Арсеном ехали на Марикьяру, по поручению не то короля, не то Штанцлера. Кем были подписаны подорожные, Робер уже не помнил, а может быть и вовсе не знал — это было делом старшего брата. Маркиза Эр-При…. Трактирщик рассказывал эту легенду зловещим шепотом и честно заслужил те пару талов, на которые, наверное, обсчитал тогда молодых Эпинэ. Благородные господа тогда вообще не имели привычки считать талы.
Тот постоялый двор был сложен из плотно подогнанных друг к другу мраморных глыб, кое-где расколовшихся и небрежно замазанных глиной. Полустертая резьба и раскрашенные обломки статуй, причудливо расположенные предприимчивым трактирщиком по фронтону здания, напоминали скорее о деревенском празднике, чем о величии древних демонов. Они с Арсеном задержались тогда в Старой Барсине на два дня. Гоганский дом, в отличие от старого трактира, был двухэтажным, но, даже при беглом осмотре этого серого строения, внутри угадывались причудливые переходы и ложные галереи.
Робер передал выглянувшему на стук привратнику записку от Матильды, и тот сразу же провел посетителя в хозяйский кабинет. В нос ударило резким запахом каких-то курений: вроде бы ничего неприятного в аромате не было, но все же этот сладковато-горький запах был чужим. Чуждым. Гоган тоже был чужим и совсем неуместным в строгой обстановке кабинета. Невысокий и бородатый, этот толстячок был одет в черный балахон с желтой полосой на подоле. Хозяин дома смотрел на визитера немигающим змеиным взглядом и двигался будто бы с трудом. Нет, он вежливо поклонился, приветствуя посетителя, но единое движение поклона в его исполнении рассыпалось на множество отдельных жестов. Это сбивало с толку. Было в этом гогане что-то от каменной статуи с живыми глазами.
Степенностью и, вместе с тем, вкрадчивостью повадок мэтр Немиоль напомнил Роберу графа Манрика. Тот тоже бывал похож не то застывшую змею с огромными внимательными глазами, не то грубо отесанную каменюку. Маркиз Эр-При вдруг припомнил ходивший среди талигойского дворянства скандальный слушок о том, что этот известный своей жадностью навознический род восходит к гоганскому повару Франциска. При мысли о том, что эр Манрик смотрелся бы в этом кабинете так же неуместно, как и его нынешний обитатель, Робер спрятал улыбку. В конце концов, этот ростовщик вполне мог бы заменить рыжего графа в его владениях, а то и при дворе.
— Сын моего отца слушает блистательного, — шевельнулись меж тем губы гогана, и Роберу показалось, что между зубов промелькнул раздвоенный язычок.
Мысленно усмехнувшись глупым суевериям, Робер выложил на стол диадему. Ювелир медленно поднял руку, раскрыл ладонь, очертил ею круг над свечой и лишь после этого осторожно подцепил диадему своими удивительно тонкими для такого толстяка пальцами.
Камни подверглись тщательному осмотру. Лицо Немиоля по-прежнему не выражало никаких чувств. Это слегка тревожило. Робер всегда думал, что рыжие люди не могут обойтись без всевозможных гримас, гримасок и кривляний, и лишь граф Манрик казался на их фоне исключением. Может быть, эта застывшая физиономия так же естественна для гоганов, как для бергеров — давно вошедшая в поговорки суровая обстоятельность? Тем временем ростовщик, внимательно осмотрев диадему, предложил за нее двадцать тысяч вел. Или пятнадцать, «если блистательный пожелает ее выкупить». Выкупать эти камни Робер не собирался. Наверное, диадема стоила дороже, но торговаться новоиспеченный маркиз Эр-При не умел, потому просто согласился. Гоган подошел к сундуку и, достав увесистый мешок, принялся отсчитывать монеты, показывая каждую с обеих сторон. «Да он же их все при мне будет отсчитывать!», — с ужасом понял Робер.
— Я доверяю вам, — выдавил Иноходец, подавляя подступающую панику. От курений и так кружилась голова, а монотонные движения ювелира вгоняли в сон не хуже тинктур. — Полагаю, будет лучше, если вы пришлете деньги в особняк Раканов.
Мэтр Немиоль, казалось, удивился — Робер не мог сказать точно — однако кивнул и, отсчитав сотню вел, протянул мешочек странному посетителю.
— Как будет угодно блистательному, — почтительно согласился ростовщик. — Пусть только блистательный возьмет задаток. Это обычай.
Вручив маркизу Эр-При увесистый мешочек, гоган пообещал сегодня же доставить деньги в особняк. Это представлялось разумным — разгуливать по улицам Агариса с полным сундуком золота было небезопасно и просто бессмысленно, к тому же, приходить в этот дом еще раз без крайней на то необходимости не хотелось. Оставив диадему у купца, Робер, весело насвистывая, отправился обратно на площадь святого Иоанна.

2012-12-09 в 23:25 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Хорошее настроение маркиза Эр-При продержалось недолго и было испорчено сущей мелочью — аккуратно сложенный желтый лист смотрел на него с прикроватного столика. На массивной алой печати скалился уже знакомый Роберу лев со свечой. Что адепты Славы желают сообщить Иноходцу? Ожидать от львят удара в спину казалось неприличным: Леонид уже успел выказать себя если не другом, то, по меньшей мере, союзником. Но какие еще счета он намерен предъявить к оплате за свою поддержку? Что ж, тем более, не следует пренебрегать приглашениями — при личной встрече можно многое прояснить. И потом, встреча с магнусом Славы — это событие, за которым могут воспоследовать и другие. Нетерпеливым движением Робер сорвал печать и жадно вгляделся в вычурные завитки церковной каллиграфии. Леонид приглашал маркиза Эр-При навестить его в ближайшие дни.
Отбросив письмо, Робер подошел к окну. Солнце, хоть и клонилось к западу, но было еще довольно высоко. «Не меньше часа до Закатного Бдения», — прикинул Робер, уже привыкший отмерять время церковными службами, как это было принято в Агарисе. Конечно, для визита к духовной особе было уже поздновато, но, во-первых, Леонид сам пригласил, а во-вторых, это было повод выйти из дома. Не сказать, что Робер в этом поводе так уж нуждался, но уходить с какой-либо целью гораздо приятнее, нежели слоняться по городу просто так. Если поначалу собственная неприкаянность была для новоявленного маркиза Эр-При глубоко безразлична, то, по мере выздоровления, это состояние все больше его раздражало, заставляя изыскивать хоть какие-то дела и цели. Робер подхватил было плащ, но тут же бросил его обратно на стул. Мчаться к магнусу по первому зову показалось ему неприличным. Подумав, он решил немного повременить с визитом в обитель святого Адриана.
Робер в задумчивости спустился на первый этаж, надеясь отыскать Матильду или вернувшегося с прогулки Альдо. Принц, как выяснилось, еще не возвращался, а вот Ее Высочество обнаружилась сразу же, причем принцесса явно пребывала в отвратительном расположении духа. Иноходец отметил суетливых слуг, отчаянно чистящих, оттирающих и моющих все, на что только падал глаз Великолепной Матильды.
— Уходишь или поговорить хотел, — кратко спросила вдовствующая принцесса, заметив Робера, застывшего на верхних ступенях лестницы.
Иноходец неопределенно пожал плечами. Он искал компании, но хозяйка явно была слишком занята, чтобы предаваться праздной болтовне в гостиной. Впрочем, Матильда по-своему истолковала движение Робера.
— Пакетта, проследи! — грозно скомандовала она. — Чтобы во всем доме ни пылинки не было! Идем, Эпинэ, — без перехода обратилась она к гостю. — Обсудим.
— Конечно, — согласился Робер, галантно предлагая даме руку. Та фыркнула, но руку приняла и почти потащила молодого человека вверх по лестнице. Они вошли в малую гостиную.
— На той неделе у нас день Святого Эрнани, — мрачно сообщила Матильда, широкими шагами подходя к стоящему у окна креслу. — Придется давать прием!
— И что? — не понял Робер. Ничего неприятного в перспективе приема маркиз Эр-При не видел.
— Увидишь весь цвет двора в изгнании, — выплюнула Матильда и саркастически добавила. — Поверь, незабываемое зрелище.
Робер пожал плечами и, наморщив лоб, попытался сообразить, кто именно мог бы входить в это избранное общество. Разумеется, Борны, Темплтон… Хогберд и Кавендиш еще несколько месяцев проведут в монастыре, не верить Леониду не было ни малейших оснований. Наверняка, кто-то из вассалов Придда, оказавшихся здесь еще после восстания Борна…
— Разве здесь так много изгнанников, чтобы составить избранное общество? — поделился Робер своими сомнениями с Матильдой Ракан.
— Твою кавалерию! — скривилась Ее Высочество. — Их еще больше! Мы принимаем только тех, кто может доказать благородное происхождение, а так здесь больше потомков славных родов, чем во всем вашем Талиге! Кажется, только твоих родичей среди них нет, — саркастически добавила вдова.
— Конечно, нет, — удивленно ответил Робер. — Мы же впервые… — запнувшись, он не знал, как сказать, что они впервые ввязались в эту самоубийственную глупость. Отец и братья остались в Ренквахе, и не важно, впервые или нет поднимает восстание герцог Эпинэ. Одного раза Дому Молний чуть-чуть не хватило, чтобы сгинуть в Закате. Самую малость.
— Ну и что, — продолжала тем временем Матильда язвительным тоном. — Это не помешало объявиться чудесно спасшемуся наследнику графа Гонта, а благородный граф Карлион подтвердил его принадлежность к талигойской знати.
— Но ведь Карлион — барон, — растерянно выдавил вконец запутавшийся Эпинэ.
— А до Олларов был графом, — сообщила Матильда, недобро прищурившись.
Робер подошел к окну и, отодвинув занавеску, уставился на площадь невидящим взглядом. Он никогда не был особенно силен в геральдике, но понимал, что чудесно спасшиеся наследники встречаются чаще в салонных пьесках, чем в жизни.
— Я недавно познакомился с одним торговцем, — ровно произнес он наконец, меняя тему. — Он клялся, что знает, где добыть кэналлийское. Вы позволите мне обеспечить этот прием винами, моя эрэа?
— Разбогател? — Матильда смерила маркиза Эр-При грозным взглядом и покачала головой. — Хватит и кагетского с этих дармоедов, — поморщилась она. — Каково дворянство — таковы и вина!
— В таком случае — позвольте мне обеспечить прием кагетским, — настаивал Робер, пропустив резкое замечание мимо ушей. — Матильда, — серьезно произнес он, повернувшись ко вдовствующей принцессе, — ты и Альдо стали мне как родные.
— Хорошо, — согласилась Матильда, смерив Робера долгим взглядом. — Можешь купить вино. Но только смотри у меня, чтобы не слишком хорошее!
— Как будет угодно Великолепной Матильде, — шутливо поклонился маркиз Эр-При. Матильда заразительно рассмеялась, Робер не смог не улыбнуться в ответ.
— Ты ведь о чем-то спросить хотел, — вдруг вспомнила принцесса. — А я тебя совсем заболтала.
— Я… — растерялся Робер, уже успевший забыть о причине, по которой спустился вниз, в поисках хоть единой живой души. — А, пустое! — отмахнулся он. — Получил послание от Леонида.
— Леонид — умный человек, — задумчиво заметила Матильда, склонив голову к плечу. — Адриан его очень хвалит.
— Умный, — эхом согласился Робер. Умный человек — не значит «достойный доверия», а кому может доверять маркиз Эр-При, оставалось решительно непонятным.
— Говорят, он редко обещает, — пожала плечами Матильда. — Но когда обещает — делает. Редкое качество для монаха, — с усмешкой протянула она, — а уж для магнуса так и вовсе исключительное. Так что он от тебя хотел-то, — вдруг энергично встряхнула головой вдовствующая принцесса. — А то я тут сплетничаю, а тебе оно, конечно, не интересно.
— Очень интересно, — запротестовал Робер. — Вы прекрасно рассказываете, Ваше Высочество, Круг бы слушал! — Легко качнувшись в сторону дамы, маркиз Эр-При упал на одно колено и галантно потянулся к морщинистой руке принцессы.
— Эр-При, ты чего, — рассмеялась Матильда, вырывая у Робера руку. — Сдурел что ли? — с притворной суровостью вопросила она.
Спрятав улыбку в усах, Робер подмигнул Матильде.
— Я лишь выражаю свое восхищение Розе Изгнания! — искренне заверил он.
— Какая я тебе роза, — отмахнулась принцесса, — была роза, да вышла вся. Одни шипы и остались.
— Шипы тоже прекрасны, — не согласился маркиз Эр-При.
— Нашел бы ты себе любовницу, — серьезно посоветовала Матильда. — Молод ты еще, на старух заглядываться!

2012-12-09 в 23:26 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
То, что увиденная им уборка была лишь прообразам чисток грядущих, Робер осознал уже на следующий день. Выйдя утром из спальни, он споткнулся о забытое на лестнице ведро с грязной водой. Бадейка опрокинулась и бодро загрохотала по натертым до блеска ступенькам лестницы. Где-то внизу раздался визг еще невидимой Роберу служанки, а затем снова грохот. Кажется, это кошачье ведро стало первым камнем масштабного обвала. Ну и денек! Внимательно глядя под ноги, проклинающий все на свете маркиз Эр-При стал спускаться вниз, где и попал в самое сердце начинающегося скандала. Новая, еще незнакомая Роберу служанка отчаянно кричала, потрясая злосчастным ведром. Ей вторил прибежавший на крики лохматый лакей, выразительно грозя в пространство большим кулаком, где-то завыла дайта. Казалось, что на залитой помоями лестнице собрались не люди, а стая кошек, призывающая на все голоса своего Повелителя. Или же эти твари просто учуяли кошачий корень? На шум откуда-то появилась Пакетта, и кошмарная какофония стихла сама собой — камеристку Ее Высочества остальные слуги боялись как огня. Осмотревшись, она сурово вопросила:
— Что здесь происходит?
Пакетта говорила негромко, но охватившее людей безумие мгновенно исчезло, сменившись звенящей тишиной. Испуганно хлопнув глазами, служанка судорожно всхлипнула, чем заслужила еще один неодобрительный взгляд экономки. Девушка вся сжалась и застыла, только плечи ее немного тряслись.
— Прошу прощения, Пакетта, — Робер, виновато улыбнувшись, легко миновал оставшиеся ступени. Конечно, грозная экономка ничем не угрожала маркизу Эр-При, но все же Иноходец шел с усилием, словно преодолевая сгустившийся воздух. — Я невольно стал причиной этого переполоха…
— Ничего страшного, мой эр, — с достоинством ответила Пакетта, слегка приседая в почтительном, но все же мимолетном поклоне. — Мы, как видите, готовимся к празднику.
— Я постараюсь не мешать вам больше, — церемонно склонив голову, отозвался Робер.
Он даже отказался от завтрака. Просто взлетел наверх, в свою комнату, схватил плащ и шляпу, снова почти скатился по лестнице, на сей раз — аккуратно глядя под ноги, и пулей вылетел из дома. Робер задыхался, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой. Величественные соборы Агариса насмешливо качались, обступая его со всех сторон. День был ясным, но казался серым и каким-то тоскливым
— Да будь оно проклято! — пробормотал Робер, не обращаясь ни к кому конкретно. — Да будь оно все четырежды проклято!
Чужой дом, чужое имя и чужие празднества! Даже запах лимонов, который поначалу радовал, теперь стал чуждым, настойчиво подчеркивая своеобразие Агариса, отличие его от Олларии и, тем более, от городков внутренней Эпинэ, где всегда, даже зимой, пахло чесноком и молодым вином. Духота каменных мешков — вот он ваш Святой град, его величие и благочестие. Живя в чужом доме из милости, приходится выверять каждый шаг, даже спускаясь по лестнице ранним утром. Матильда добра, но у нее своя жизнь, в которой есть Альдо, Эсперадор и ее дайта, этот дом на площади Святого Иоанна, двор Изгнания, воспоминания, наконец! Место маркиза Эр-При в этой жизни рядом с письмами кансилльера, чуть за ними — он просто одно из промелькнувших имен, которое внезапно обросло живой плотью. Чрево приюта Святого Марка отрыгнуло его, грязного и израненного, Матильда, движимая извечной жалостью всех матерей Кэртианы (и иных миров, если церковники не врут, и они существуют), подобрала этот комок окровавленной плоти. Теперь, встав на ноги и больше не требуя заботы, безликий раненый стал Робером Эпинэ, маркизом Эр-При. Жизнь дома Раканов возвращается на круги своя и там, где приютили раненого, здоровому места уже нет. Он должен уехать. Уехать из Агариса или просто переехать в другой дом. Можно снять комнаты в трактире или даже, по примеру Борнов, обосноваться в каком-нибудь мещанском раю.
Похолодало. Иноходец застыл посреди улицы. Немногочисленные прохожие послушно обходили препятствие, они двигались как во сне, мерно передвигая ноги. Лошади — и те словно бы спали на ходу, покачивая головами. Какая-то из них явно хромала. Поморщившись, Робер оглянулся в поисках хромой лошади, но не увидел ее. Затянутая утренним туманом — слишком плотным для Эпинэ, но в Агарисе все было мерзким, даже туман — улица казалась вымороченной. Ударил колокол. Надсадный звон повторился четырежды. Подул теплый приморский ветер. Все изменилось. В уши ворвался деловитый гомон утреннего города, цокот копыт выровнялся, а туман и вовсе исчез — над Агарисом сияло солнце. Робер покачал головой и побрел в сторону порта, списав случившееся на последствия раны.
Он долго бродил по улицам, которые за последнюю неделю стали почти знакомыми, а горьковатый запах моря — почти привычным. В Эпинэ ветер пах иначе, даже среди надушенных дам, заполнявших в праздничные дни большие залы герцогского замка, всегда ощущалась терпкая сладость вольных полей. Агарис, когда не вонял городскими нечистотами, или душил густой сладостью ладана, или горчил своей приморской хитринкой. Купив у разносчицы несколько пирожков, Робер устроился под одним из чахлых деревьев, которые зачем-то росли по правому берегу впадавшей в море речушки. На другом берегу теснились лавки и причалы, приказчики суетились вокруг барж, пересчитывая и отмеряя товар. Неподалеку виднелся мост с массивными воротами и скучной будкой городской таможни.
Пироги оказались с капустой. Поморщившись, Робер помянул Леворукого и жителей Агариса, с таким усердием ожидающих возвращения Создателя — водянистый вкус капусты маркиз Эр-При невзлюбил еще в далеком детстве. Бросив недоеденный пирожок в реку, он резко поднялся и отправился на поиски какого-нибудь нечестивого трактира. Солнце уже далеко перевалило за полдень, и есть захотелось по-настоящему. Ориентируясь на запах жареного мяса, Робер нырнул в низкую дверь под многообещающей вывеской «Игривая куропатка». Моргнув, чтобы быстрее привыкнуть к полутьме помещения, он осмотрелся и понял, что «Куропатка» действительно оказалась игривой. В дымном угаре общего зала крутилась пышнотелая хохотушка, визгливо и нестройно играл нелепый и уже весьма пьяный оркестр собранный, кажется, из всех Золотых земель. Кто-то играл в кости, за столиком в центре собралась шумная компания — видимо, праздновали выигрыш или просто кутили.
— Всем налей! — гаркнул кто-то оттуда. — Плачу!
Разносчица, игриво вильнув задом, убежала на кухню, но вскоре вернулась с подносом, уставленным большими кружками.
— Эх, за Морскую ведьму! — крякнул кто-то, предлагая тост. Все весело подхватили.
— Найерелла-лерела, — дружно затянули они пьяным хором, — Нам плыть далеко…
Оркестр нестройно взвыл, обрывая прежнюю мелодию, и, сперва неуверенно, затем — громче, подстраиваясь под горланящих моряков. Робер занял столик поближе к оркестру. Не сказать, чтобы эта музыка доставляла ему удовольствие, но нестройный визг инструментов хотя бы немного перекрывал пьяный ор. Избавившись от кружек, разносчица подошла к нему и, призывно отклячив губы, медовым тоном поинтересовалась:
— Что будет угодно благородному господину?
— Мяса и вина, красавица, — вежливо, но довольно лениво ответил Робер, давая понять, что развлекаться сегодня не расположен.
— О, мясо в пост дорого обходится, — подмигнула девка, но, заметив досадливый жест посетителя, кивнула и прошествовала на кухню, ловко увернувшись по пути от медвежьих объятий пьяного моряка.
Мясо оказалось жестковатым, но вполне сносным, чего нельзя было сказать о вине — в сравнении с этим пойлом, даже отвратительно приторное кагетское казалось божественным нектаром. Робер, неосторожно осушивший первую кружку, заказал еще. От мерзкого вкуса теперь избавиться можно было только количеством. И правда — на третьей кружке вино стало казаться если не сносным, то, хотя бы, не таким противным. Нестройный вой еще не воспринимался музыкой, но постепенно Робер начал подвывать, энергично постукивая, по примеру собравшихся, пустой кружкой по столу. В разгар веселья раздался громкий стук. Все звуки стихли. Медленно, привлекая внимание к своей особе, на возвышение для оркестра выплыл здоровяк с золотой серьгой в ухе. Убедившись, что все молчат и смотрят только на него, здоровяк поднял руку и торжественно провозгласил:
— А теперь для вас выступит настоящая ройя Багряных земель! Бабы там — не то что у нас, — облизнулся он, сопроводив свои слова неприличным жестом, — уж пляшут так пляшут!

2012-12-09 в 23:27 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Ответом ему был радостный гул. Даже игроки в предвкушении побросали свои кости и карты. Музыканты подвинулись, и на импровизированную сцену выскользнула закутанная в покрывало женская фигурка. Снова зазвенели струны, ритмично звякнул бубен, покрывало упало с плеч, обнаружив под собой другие, более легкие и яркие. Ткань плыла в воздухе, иногда открывая взгляду совершенно неземное существо — тонкое, как острие шпаги и гибкое, как степная трава. Девушка извивалась под змеящийся ритм, который то убыстрялся до неистовства, то вдруг замедлялся и почти застывал, то снова срывался с места в сладострастном вихре. Кажется, девушка сбросила еще одно покрывало, но с уверенностью Робер не смог бы этого сказать. Края одеяния то и дело сдвигались, обнажая упругую плоть, перетекавшую из одного положения в другое так, словно лишь это движение и имело смысл. Все в мире прекратило свое существование — перенесенные страдания, неуверенность в завтрашнем дне — все унесла музыка, остался лишь танец. Роберу казалось, что он умрет, если эта девушка остановится, хоть на мгновение прекратит свое бешенное вращение.
— Нравится? — внезапно пробился сквозь забытье смутно знакомый маркизу Эр-При веселый голос.
Робер медленно отвел взгляд от возвышения. Ослепленные пламенным танцем глаза с трудом сфокусировались на собеседнике.
— Альдо! — узнал он наконец развалившегося на соседнем стуле человека.
— Он самый, — радостно подмигнул принц. — Что, — кивнул он в сторону сцены. — Хороша?
— Она действительно из Багряных земель? — приподняв бровь, с деланной ленцой поинтересовался Робер. Рассказывать о своем восхищении не хотелось. Альдо, с его мальчишеским отношением к женской красоте, искал наготы там, где мужчина более зрелый оценил бы манящую тайну соблазнительно шуршащей ткани. Молодой принц пока что с мальчишеской непосредственностью искал прямоты. Что ж, когда-нибудь он оценит ту прелесть, что дарит намек на тайну, которую только предстоит разгадать. А сейчас любые слова будут слишком пошлыми, они огрубят охватившее чувство и превратят эту девушки — астеру? Кажется, так называли духов огня в старых сказках — в заурядную куртизанку. А такое создание просто не могло быть живой женщиной из плоти и крови.
— Принцесса, — весомо подтвердил Альдо. — С ней можно познакомиться поближе, — заметил он, кивнув в сторону кухни. Робер посмотрел туда и только сейчас заметил невозмутимо застывшего в проходе детину с серьгой. — Она еретичка, продолжал Альдо, заинтригованным тоном. Если конклав узнает…
Робер дальше не слушал, вернувшись к созерцанию танца. Как только девушка скрылась, он подозвал разносчицу и попросил принести вина для здоровяка с серьгой. Тот, лениво приняв кружку, внимательно оглядел небогатые костюмы благородных господ, но к столику подошел.
— Ты понимаешь, сколько это стоит?! — прошипел Альдо с панически нотками в голосе. Робер наступил под столом ему на ногу — сегодня он готов был платить любые деньги. Он не торгуясь выгреб из кошеля горсть золотых и, под восхищенным взглядом Альдо, стал обладателем ключа от заветной двери.
— Домой тебя сегодня не ждать, — резюмировал Альдо.
— Домой? — переспросил Робер, с трудом понимая, о чем речь.
— Давай еще выпьем, — предложил Альдо, расплываясь в понимающей ухмылке. Обернувшись, он весело замахал руками, привлекая внимание разносчицы.
— Принеси-ка нам вина, дорогуша, — подмигнул ей принц. — Да не той бурды, которой поишь простолюдинов, а хорошего!
Девица понятливо кивнула и вскоре принесла новые кружки и пару бутылок. Альдо усадил ее к себе на колени, положив руки на внушительный бюст. Разносчица кокетливо хихикнула и позволила поцеловать себя в губы, потом вскочила и убежала на зов шумной компании моряков. Альдо проводил ее восхищенным взглядом.
— Похоже, я тоже задержусь, — довольно потянулся он.
— Наверное, надо предупредить Матильду, — сообразил Робер, с трудом выловив из бушевавшего в крови пожара чувств, мыслей и эмоций робкий проблеск здравого смысла.
— Зачем, — беспечно махнул рукой принц. — А то она не поймет — сама молодой была.
Робер настаивал и, несмотря на явное неудовольствие Альдо, снова подозвал разносчицу, вытребовав у изумленной девицы перо и бумагу.
— Напиши ты, — предложил Робер. — Моего почерка Матильда не знает.
— Не буду, — поморщился Альдо. — Робер, это глупо! Мы же не зеленые юнцы, чтобы сообщать о каждом своем чихе!
— Альдо… — серьезно произнес Иноходец, вспомнив ту злость на грани отчаяния, с которой вдовствующая принцесса проклинала талигойских повстанцев. Спорить с мальчишкой бесполезно, а Матильда места себе не найдет. Другая на ее месте плакала бы, эта будет пить и ругаться, но спать спокойно не сможет. Альдо хорош — уперся как осел, и не сдвинешь. — Я еще ни разу не ночевал вне дома, — нашелся Робер. — Я действительно не хотел бы причинять твоей бабушке большего беспокойства, чем уже причинил. Не уверен, что она считает меня окончательно оправившимся от ран, — поморщившись, закончил Эпинэ.
Альдо поверил. С тяжелым вздохом он потянулся к чернильнице и криво набросал несколько строк. Робер кликнул мальчишку, вертевшегося между столами, отдал ему письмо и показал медняшку. Тот понятливо выслушал указания и побежал в сгущавшиеся сумерки вечера. Робер с удивлением понял, что провел в «Игривой куропатке» уже несколько часов.

2012-12-09 в 23:27 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Наступила ночь, и маркиз Эр-При, затаив дыхание, поднялся по темной лестнице и, под гулкий звук ударов сердца, вставил ключ в замок заветной двери. Руки слегка дрожали, словно он был мальчишкой, который впервые собрался к куртизанке, к тому же тайком сбежал от вездесущих менторов, и теперь страшно боится предстоящего нагоняя. Обругав себя последними словами, Робер решительно повернул ключ. Тихо щелкнув, замок поддался, и дверь бесшумно отворилась. Танцовщица сидела перед зеркалом. Мечтательно прикрыв глаза, она откинулась назад и медленными нежными движениями осторожно расчесывала гребнем свои густые черные волосы.
«Какие же они длинные!» — отметил ослепленный Робер, почти ощущая этот блестящий шелк в своих руках.
Он судорожно выдохнул. Девушка тихо вскрикнула, широко распахнув глаза, выпрямилась и робко пробормотала несколько слов на непонятном языке, но испуганный жест контрастировал с влажным блеском ее нежных глаз. Завороженный мелодичным звучанием этого голоса, Робер смотрел на нее во все глаза, затем, вспомнив о хороших манерах, снял шляпу и почтительно поклонился. Повинуясь внезапному порыву, он преклонил колено перед этой завораживающей совершенной красотой, опьяняющей женственностью.
— Сударыня, вы покорили меня, — страстно произнес он, глядя в загадочные черные глаза юной красавицы. Пошлый комплимент, но ничего более изящного не приходило в голову. Девушка смотрела на него непонимающе, но слова были излишни — все, что нужно было сказать, выражалось восхищенным взглядом, который понимает любая женщина. Наконец она встала и чуть коснулась груди своей крохотной ладошкой. Полупрозрачная в мерцании свечей ткань натянулась, выдавая совершенные очертания упругого тела.
— Нафиса, — тихо произнесла танцовщица.
— Робер, — так же тихо ответил маркиз Эр-При, поднимаясь с колен.
Иноходец медленно подошел к девушке. Та подняла руку и нежным прохладным пальчиком провела по его горячим губам.
— Робер, — повторила она, словно пробуя имя на вкус.
Он припал к губам прекрасной танцовщицы в долгом поцелуе, словно умирающий от жажды к живительной влаге чистого родника.

— Ну как?! — нетерпеливо спросил Альдо, когда они в предрассветных сумерках покидали гостеприимное заведение.
Робер, совершенно не горевший желанием обсуждать волшебную ночь, пожал плечами.
— Ты заплатил за красотку двадцать вел и можешь только пожать плечами?! — возмутился Альдо.
— Лучше расскажи, как твоя ночь, — улыбнулся Робер, с наслаждением вдыхая прохладный утренний воздух. Соленый ветерок слегка горчил — сказывалась близость порта. — Красотка тебя не разочаровала?
— О, Мими выше всяческих похвал! — расцвел в улыбке Альдо. — Обязательно приду сюда снова, — пообещал принц, широко зевнув.
Робер ничего не ответил, хотя знал, что и он непременно вернется в «Игривую куропатку». Сегодня он впервые почувствовал себя здоровым. Он, наконец, вспомнил, как хороша бывает жизнь. Улыбнувшись, он поднял голову, подставляя лицо горьковатому утреннему бризу.

2012-12-09 в 23:27 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Робер снова навестил Рихарда накануне дня Святого Эрнани, когда Матильда обмолвилась, что Борны на прием не придут. Петри отвесил почти придворный поклон, заставив Робера поежиться — слуги в доме Раканов были куда менее церемонны и не напоминали маркизу Эр-При о том, что его уличный камзол несколько простоват и два дня как не чищен. Удо снова отсутствовал, и Иноходец позавидовал тому, как легко младший из сыновей Олафа находит себе занятия в чужом городе, как естественно пускает корни и непринужденно заводит новые знакомства.
— Ты вовремя, — поприветствовал Робера Борн, кивнув на накрытый стол. — Этот лентяй только что принес обед. Здесь вполне хватит на двоих.
На столе аппетитно возвышался румяный гусь, обложенный запеченной картошкой. Впрочем, гарнир был почти не виден за внушительной батареей откупоренных бутылок. Пистолеты лежали на краю стола, удачно завершая натюрморт — Рихард явно не отказывал себе в удовольствии поохотиться на ворон. Вороны тоже были, точнее, криво связанные вороньи чучела с торчащими черными перьями и большими деревянными клювами.
— Тебе нужен секундант? — полюбопытствовал Борн, отвлекая гостя от изучения обстановки. — Это я охотно.
— Да нет, с чего ты взял? — удивился Робер. — Или к тебе теперь только записные дуэлисты и ходят?
— Да что ты! — разочарованно протянул Рихард, вальяжно откидываясь на спинку кресла. — Ты здесь почти месяц, а еще ни с кем не сцепился! Ну ладно, пару недель провалялся в постели, а потом? — Борн насмешливо подмигнул и, облизнувшись, похвастался. — Удо дрался дважды, и оба раза хорошо продырявил эти агарисские шкуры. Мы пока решили никого тут не убивать, — сыто ухмыльнувшись, пояснил он слегка опешившему Роберу. — Налей себе, — предложил Рихард, подхватывая свой кубок. — Видишь ли, дуэли в Агарисе запрещены, но кому и когда это мешало? А пока все участники поединка живы — святоши смиренно молчат, а львята даже поощряют — надо же их адептам оттачивать мастерство в настоящем бою.
— Какая скука! — усмехнулся Робер, подхватывая игру. — Драться до первой крови, словно придворные шаркуны! Нет, право же, мою честь это запятнает больше, чем миролюбивый характер.
— Ну почему же до первой крови, — хищно оскалился Борн. — Раны могут быть серьезные, ран может быть много — главное, чтобы не до смерти!
Грянул выстрел. Робер не заметил, как Рихард подцепил пистолет и прострелил ворону. Чучело дернулось и рассыпалось по полу черными перьями.
— Ничего, не закончатся, — пояснил Борн, проследив за его взглядом. — Петри потом свяжет новое, краше прежнего. Хочешь поохотиться, пока я вожусь с шомполом? — спросил он, кивнув на второй пистолет.
— Я слышал, вы с Удо не пойдете к Раканам, — поинтересовался Робер, жестом отказываясь от великодушного предложения хозяина дома.
— Конечно, — рассеянно кивнул Рихард, привычно заряжая прочищенный пистолет. — Прежде чем посещать эти сборища, мне придется убить Гонта местного разлива. — Новый выстрел почти заглушил последние слова Борна, на сей раз пострадала опустевшая бутылка, расколовшаяся с жалобным звоном на сотню стеклянных брызг. Осколки веером разлетелись по комнате, впрочем, никого не задев. — А когда я его убью — раканские прихвостни будут ходить в трауре, — доверительно продолжал Рихард. — И праздника не будет. Зато мне придется покупать у чистюль новую совесть, — зевнул он. И тут же поморщился. — Причем ладно бы только деньгами, но в комплект входят еще и молитвы… Впрочем, я могу встретить там Кавендиша, и тогда моя новая совесть будет уже не такой чистой, — задумчиво протянул Борн. И решительно помотал головой. — Но — нет. Месяц молитв никак не выдержит моя совесть, даже самая чистая, оплаченная полновесными велами.
— Подожди, — пробормотал Робер, рассеянно запустив в волосы пятерню. Кажется, Матильда что-то говорила ему о местном обществе, но имена уже вылетели из головы, как салонный анекдот, который можно вежливо выслушать, но удержать в памяти не получится. — Разве в Агарисе есть граф Гонт? Я не слышал об этом… Но он же самозванец!
— Конечно, самозванец, — небрежно согласился Борн. — Про Эпинэ я не слышал, так что можешь спать спокойно, а вот Гонт и Карлион у Ее Высочества имеются. Конечно, убивать Карлиона пристало бы Эгмонту, но тот был слишком благороден… Я мог бы оказать ему эту последнюю услугу, но он в ней уже не нуждается, — скривился Рихард. — А Карлион не стоит моих молитв, пусть даже неискренних.
— То есть, — медленно уточнил Робер, словно только сейчас понимая услышанное, — если я убью Кавендиша, то месяц молитв у святого Андрония искупит мою вину перед Святым градом?
— И мешок полновесных вел, — дотошно уточнил Рихард. — А насколько большой — зависит от дружной с Эсперадором Раканши. Говорят, — подмигнул он, подхватывая с блюда картофелину, — что эта дружба очень нежна... Так что, — скучным тоном закончил он, облизав пальцы, — все зависит от того кто ей нужнее — настоящий маркиз Эр-При или это надутое чучело. Кстати, почему ты не ешь?
Робер поспешно ухватил кусок остывшей гусятины — о столовых приборах Петри, к сожалению, не побеспокоился, и пальцы тотчас покрылись толстым слоем гусиного жира.
— Раканы совсем не такие, — возразил Робер, вытирая пальцы о пестревшую жирными пятнами скатерть — салфеток на столе также не оказалось. — Ее Высочество — женщина редких достоинств, — произнес он, вспоминая теплые сильные руки Матильды и прямой бесстрашный взгляд. — Она слишком благородна для подобных игр. Ее Высочество напоминает мне об Идалии Борраска, я бы гордился такой сестрой.
— А-а, — расхохотался Рихард. — Дочь Дома Молний, огнем и мечом отомстившая за погибших сыновей! И за кого же будет мстить алатка? Или принцесса Ракан и в самом деле надеется на талигойский трон, и дело свержения Олларов для нее превыше мести?
— Борн, замолчите! — Робер резко поднялся, схватившись за шпагу. — Иначе секунданты сейчас понадобятся нам обоим.
— Остынь, Эр-При, — пожал плечами Борн, рассеянно поигрывая пистолетом. — До тех пор, пока эта дама якшается с самозванцами, я не готов сражаться с тобой за ее честь... или что там у нее еще. Но я не бываю в этом доме.
Робер развернулся и зашагал к выходу. Наверное, следовало сказать еще что-то, следовало бы выстрелить в лицо Борна… Но, Леворукий и все кошки его, он так и не купил себе пистолеты взамен оставшихся в Ренквахе. Возможно, стоило настоять на поединке, но… Покинь тогда Борны повстанческую армию — восставшие не просто проиграли бы — они были бы смешны в своих потугах.
— Эр-При, — донесся до него голос Рихарда. Робер, обернулся, и, выпустив дверную ручку, встретился с недобрым ироническим прищуром Борна, держащего в руках заряженный пистолет.
— Не ходите безоружным, Эр-При, — серьезно произнес он и стремительным движением швырнул оружие через комнату.
Робер машинально схватил брошенный в него пистолет. Следом полетела ладанка. Бездумно поймав ее, Иноходец наощупь узнал пули — и вздрогнул от того, что Борн так точно угадал его мысли. Рихард махнул рукой и отвернулся, разливая вино: себе — и пустому стулу напротив.

2012-12-09 в 23:28 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Робер вывалился из дома на улице Старой вишни и привалился к холодной стене. Петри, скользнув по нему невозмутимым взглядом, запер калитку, отрезая Иноходца от маленькой крепости Борна. Возвращаться к Раканам не хотелось — он чувствовал себя для этого слишком опустошенным. Предстоящий прием радовал все меньше — если там столько самозванцев, как утверждает Борн, то их придется или убивать, или… Даже изгнанники имеют право на гордость. Даже у изгнанников сохранились остатки чести. Ноги сами принесли его в «Игривую куропатку». Хозяин расплылся в маслянистой улыбке, приветствуя гостя. Знатного и, главное, богатого посетителя сразу же провели наверх. Девушка еле слышно охнула, заметив вошедшего мужчину — кажется, ее не предупредили. В полумраке ее комнаты все волнения отступили, остались только он и она — мужчина и женщина.
— Здравствуй, Нафиса, — тихо произнес Робер.
— Робер, — неуверенно произнесла она его имя и раскрыла объятия.
И все слова мира стали ненужными и пустыми — лишними.
Немного после, насытившиеся друг другом, они лежали рядом на мягких простынях. Робер легко играл черными шелковистыми прядками, наслаждаясь теплом пригревшейся рядом женщины. Здесь, в этой комнатушке, обставленной аляповато, с претензией на роскошь, маркиз Эр-При исчезал и оставался Робер Эпинэ. Это напоминало о тех светлых временах, когда молодой теньент сводил с ума красавиц Олларии, а потом — Торки. А до Олларии были еще остроглазые и смешливые красотки Эпинэ. И была юность, полная задора и надежд. Юности, ныне сгинувшая в Ренквахе. Леворукий и все кошки его!.. Нафиса что-то промурлыкала на своем варварском наречии.
«Нет, зря все же эсператисты проклинают кошек», — подумал Робер. Кошки создают уют, слишком часто они живут в тех домах, из которых не хочется уходить. В Эпинэ всегда было много кошек. Робер крепче обнял доверчиво прижавшуюся к нему Нафису.
— Ты хочешь уйти отсюда со мной, — медленно прошептал он в маленькое, чуть оттопыренное ушко.
Девушка вздрогнула, рывком села на постели, сбросив ласкавшую ее руку. Несколько мгновений она с ужасом смотрела на него, затем решительно помотала головой.
— Не уйти, — печально объяснила Нафиса, показав на себя. — Хозяин — найти и убить. Меня и тебя, — вздохнула девушка, зябко обхватив себя руками.
— Не убьет, — пообещал Робер, крепко обняв возлюбленную. — Это я его убью. Или он тебя просто отпустит.
Нафиса ничего не сказала, лишь крепче вцепилась в сильные руки мужчины. Она дрожала. Иноходец ласково гладил ее по голове и мысленно проклинал владельца Куропатки, до такой степени запугавшего эту нежную красавицу. Решение созрело немедленно. Пусть он изгнанник, пусть его честь втоптана в грязь, но его женщина должна быть свободна — и в своем выборе, и в своей жизни. В его силах вырвать Нафису из рук сводника, значит это должно быть сделано. Желательно — немедленно. Пока маркиз Эр-При жив и еще богат.

2012-12-09 в 23:29 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Традиционный прием прошел отвратительно. Вдовствующая принцесса в четырехсотый раз прокляла спасителей Талигойи — всех скопом, начиная от святого Эрнани, заканчивая дражайшим супругом, что б его кошки в Закате разодрали на четыре тысячи лоскутов. Прием обошелся Великолепной Матильде в жемчужный браслет. Могло быть и хуже, если бы пришлось еще и поить этих бездельников, но Эр-При сдержал обещание, и, под вполне недурное кагетское, этот вечер стал почти сносным. Почти — потому что оторопелый взгляд маркиза Эр-При сказал все, что этот благородный человек проглотил из уважения к даме. Даме… Как бы там ни было, но маркиз Эр-При, сославшись на свои раны, поспешно ретировался наверх, оставив этих ызаргов в бальной зале.
В ту ночь цвет талигойского дворянства был особенно противен. Граф Гонт как обычно напился и рухнул под стол. Дейерс снова провыл полночи, обнимаясь со своей дребезжащей лютней. На сей раз великий поэт сочинил слезливую балладу на смерть братьев Эпинэ. К счастью, Иноходец этого кошмара мартовской кошки не слышал… Благородные эры доблестно пировали, упивались вином, словно последние возчики, и, в который раз, возрождали в своих мечтах и речах великую Талигойю. Перестрелять бы их, да пистолеты принцесса Ракан заблаговременно заперла в спальне. Дабы уберечь себя от искушения.
Прием оставил после себя отвратительную затхлость, глухую, почти похмельную тоску и вежливые улыбки Робера. Маркиз Эр-При почти перестал бывать в особняке, проводя дни, а порой и ночи, в других местах. Дело, конечно, молодое, но если бы он не был так предупредительно вежлив — было бы легче. Альдо тоже вечно пропадал где-то, хотелось надеяться, что с Иноходцем. Однако Матильде было не по себе, тем более, что в богоспасаемом Агарисе так некстати зарядили дожди. Тоска обозленной взъерошенной кошкой терзала сердце и душу вдовствующей принцессы. Сжимая в руках флягу, она молча смотрела в окно и видела там алатские ели. Но Алат был далеко, а старый сквалыга Альберт вовсе не горел желанием увидеть блудную сестрицу. В один из таких муторных дней Матильда написала Адриану. Хотелось пить кэналлийское со старым другом, смотреть на огонь и хоть ненадолго забыть этот пропахший ладаном, рыбой и пряностями Агарис. Хотелось, в конце концов, напиться в приличном обществе и смыть с себя затянувшееся похмелье. И скормить кошкам всех спасителей Талигойи! Тем более, что из Талига пришло очередное письмо — вот и хороший повод для принцессы Ракан — самое время навестить Эспердора!
Давно знакомые переходы, уютный кабинет, теплая, понимающая улыбка старого друга, его привычное: «Здравствуй, Ильда!» — и мир снова встает на свои места. Вино снова веселит, не печалит, а перезвон церковных часов не насмехается над брошенной закатным тварям жизнью, но всего лишь отмеряет вечно спешащее время. Матильда удобно расположилась на своем обычном месте и блаженно потянулась. В этих покоях она почти чувствовала себя молодой.
— Какие новости из Талига? — лениво поинтересовался Адриан, не глядя на подругу.
Эсперадор склонился над жаровней, помешивая свой неизменный шадди. Летняя ночь была теплой, но в этих покоях даже сейчас уютно горел камин, и почему-то пахло еловым лесом. Тоска Матильды окончательно отступила, сменившись сонным умиротворением. «Бедняга, — подумала принцесса, отхлебнув кэналлийского из изящного бокала. — Как же он переносит зимнюю сырость?». Мысль мелькнула и исчезла — такие вопросы мужчинам не задают, даже на правах старой дружбы. А Адриан — мужчина хоть куда, даром, что всю жизнь рядится в серые тряпки.
— Граф Штанцлер пишет, что Оллары преследуют несогласных, а Талигойя стонет под их железным сапогом, — весело фыркнула Матильда. — Иносказательно, разумеется. Вот плут — так заворачивает, что без касеры его хитросплетения и не разберешь.
— Я слышал, что герцогу Эпинэ удалось избежать обвинения в измене, — серьезно ответил Адриан.
— Надо сказать Роберу, — просияла Матильда. — Пусть хоть порадуется.
— Рано радоваться, — вздохнул Эсперадор. — На судьбе твоего гостя это не отразится — возвращаться в Талиг маркизу Эр-При нельзя.
— Это и тапону понятно, — согласилась Матильда. — Так он и не собирается. Но оживать начал, — добавила принцесса с кривоватой улыбкой. — С Альдо куда-то ночами бегает. И им весело, и мне спокойнее. Но, — хитро подмигнула принцесса, — чем они там занимаются — тоже не разберешь без касеры.
— Надеюсь, касера в твоем доме не переводится, — рассмеялся Адриан. — Но если вдруг закончится — ты пиши. Заодно и кэналлийского выпьем.
— Так разве же ты кэналлийское пьешь? — поддела его Матильда. — Все шадди и шадди, что язычник багряноземельный! А еще Эсперадор!
— Кстати, о язычниках, — Адриан вдруг оставил легкомысленный тон и заговорил серьезно. — Маркиз Эр-При очень неосторожен, — он потянулся и откинулся назад. На фоне высокой резной спинки тяжелого стула его лицо сделалось похожим на одну из старых гравюр — такое же суровое, пергаментное и… неживое. Матильда зябко поежилась. — Церковь принимает гонимых и отверженных, это верно. Всегда принимала, — продолжал между тем Адриан, нахмурившись. — Но внутри церкви нет единства, сам конклав — ее сердце — расколот сомнениями. Там, где маркиз Эр-При видит прекрасную женщину, одни слуги церкви узнают заблудшую овцу, другие же — еретичку. Это опасно, Ильда, — твердо произнес он, разглядывая свой перстень. Вскинув глава на гостью, Адриан продолжил серьезным тоном, в котором не было даже намека на его всегдашнюю иронию. — Попробуй его предупредить.
— Еретичку? — переспросила Матильда, еще ничего не понимая.
Принцесса осушила бокал и потянулась к кувшину, но Адриан опередил ее. Налив гостье вина, он встревожено пояснил:
— Твой гость выкупил невольницу у трактирщика из «Игривой куропатки». Она из багряных земель и, конечно, не эсператистка, ибо слово об Ожидании там неведомо, — медленно произнес Адриан, словно подчеркивая каждое слово. — Маркиз Эр-При снял для нее в городе дом… Как видно, ты не знала об этом, — вздохнул он, поднося к губам свою маленькую чашечку, источавшую чуждый и резкий запах морисского ореха.
«Что ж, — лениво подумала Матильда. — Значит Робер не бежит от агарисских Раканов как от зачумленных, а просто счастлив. Счастлив?» — Густой аромат шадди слегка кружил голову. Матильда поставила бокал на стол и попыталась сосредоточиться на словах Адриана.
— … Это беспокоит магнуса Клемента, — донеслись до нее последние слова Эсперадора.
— Возлюбленной Робера что-то угрожает? — нахмурила брови вдовствующая принцесса. В присутствии Адриана она всегда немножко теряла голову и… глупела. Как гусыня. — Я скажу ему! — решительно заявила Матильда, отодвигая свой бокал на середину стола. — Но разве ж послушает? — вдруг усомнилась Ее Высочество. Нахмурившись, Матильда поняла — не послушает. Она сама тоже не послушала бы, скажи ей кто много лет назад, что Анэсти ей не пара. Да ведь и говорили же! А она, дура, огрызалась. Вот и пустила жизнь коту под хвост. Твою кавалерию! Надо было все же остаться с шадом!
— Должен послушать, Ильда! — припечатал Адриан, резко поднимаясь. — Должен. Если еще не слишком поздно.
От его слов повеяло могильным холодом. Старый друг и союзник был серьезен как никогда, и его слова следовало воспринять без шуток. Закусив губу, Матильда задумалась о том, какие новые тучи сгущаются над и без того потрепанным бурями Иноходцем. Что ж, разговора не избежать. Когда Адриан говорит таким тоном — дело дрянь, и меры нужно принимать немедленно.

2012-12-09 в 23:29 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Матильда вернулась в особняк полная мрачных предчувствий. Адриан зря не скажет, но как объяснить это Роберу? Пакетта сообщила, что молодые господа фехтуют в бальной зале. Это известие принцесса Ракан восприняла с трусливым облегчением, оставившим в сердце неприятный осадок — она была рада тому, что неприятный разговор оказался немного отсрочен. Матильда поднялась в гостиную и плеснула себе касеры, которая в доме действительно не переводилась — молитвами Адриана, не иначе. Огненная горечь затопила рот, но вино к таким новостям не идет — это Ильда Ракан поняла еще в молодости. Вскоре после свадьбы, если быть совсем точной…
Робера было жаль, себя — тоже. Даже когда речь шла о врагах, Великолепная Матильда не любила выступать черной вестницей. Вот ведь угораздило! Иных престарелых мамаш, а тем более бабушек, хлебом не корми — дай поиграть в сводню и, тем самым, вмешаться в дела давно выросших отпрысков! Не сказать, чтобы принцесса их не понимала. Крякнув, Матильда опрокинула в себя серебряный стаканчик, вспоминая о том, как тяжело было отпустить Эрнани и его маленькую Иду, позволить им жить своей жизнью, как хотелось защитить, уберечь… Не уберегла. Остался Альдо. Обжигая глотку, касера все же бодрила и заглушала своим горьким вкусом еще более горькие мысли. Если бы можно было утопить в касере память… Но память — не кошка, в воде не тонет. И Враг с ней! Матильда поднялась с кушетки и подошла к старому зеркалу. Вглядевшись ненадолго в мутную гладь, она подняла руку и показала отражению козу. Отражение скривилось.
— Маркиз Эр-При, вам придется быть осторожнее, — пролепетала вдовствующая принцесса, жеманно оттопырив нижняя губу.
Твою кавалерию. Нет! Она слишком стара для таких игр. Пренебрежительно фыркнув, принцесса резким движением отвернулась от зеркала. Даже в юности Великолепная Матильда не была склонна к самолюбованию, а уж теперь, к старости, и подавно. Что толку смотреть на гнилое яблочко?!
Скрип половиц заставил ее оглянуться.
— Ваше высочество, — церемонно поклонился маркиз Эр-При.
— Белены объелся? — не менее учтиво поинтересовалась принцесса.
Робер рассмеялся, поднял руки, признавая шутливое поражение, и легко опустился в кресло. Матильда невольно залюбовалась грациозной легкостью его движений. Ведь жить бы да жить, так нет же! В политику полез… А теперь еще и церковники…
— Робер, — мрачно начала она, собравшись с духом. — Я сегодня говорила с Адрианом… С Его Святейшеством… Да какое он святейшество, — буркнула она, обрывая мысль, — Адриан и есть. Так вот, он просил тебя предостеречь… Твоя женщина, из «Игривой куропатки» — ты зачастил туда, да еще и выкупил ее… Девушке угрожает опасность.
Слова были сказаны, но результат превзошел все ожидания: Робер не просто не поверил — забыв о вежливости, он рассмеялся ей в лицо. Не поверил, конечно. А кто бы поверил? Влюбленному море по колено. И она бы не поверила, скажи ей кто… Твою кавалерию!
— Маркиз Эр-При! — рявкнула Матильда, призывая гостя к порядку. — Ты еще не понял, в какое болото угодил?
Робер побледнел, и Матильда поняла, что сказала лишнее.
— Болота — в Ренквахе, Ваше Высочество, — холодно процедил маркиз Эр-При. — А здесь — так, лягушачья запруда. Бестиарий.
— По-твоему, Святой град — это милый и немного забавный бестиарий? — взвилась Матильда. — Конечно, все эти львята, голубки, крыски… — язвительно проворчала она. — Но, Робер, у них есть зубы и когти, даже у самых кротких и смирных есть, — сжав подлокотник, принцесса подалась вперед, как никогда желая объяснить, убедить, заставить поверить. — Пойми, ты желанная добыча, а еретичка для них средство! Она дорога тебе, а значит тобой можно управлять!
— Матильда, да кому я нужен? — широко улыбнулся Робер. Иноходец сбавил тон и, легкомысленно откинувшись на спинку кресла, весело заметил. — Я ведь теперь никто, Матильда. Маркизат Эр-При в Талиге, а Талиг далеко.
— Ты не поверишь, но кому-то нужны даже мы, — покачала головой вдовствующая принцесса, — Талиг далеко, зато ты здесь, — продолжала она, со всей убедительностью, на которую была способна. Вот ведь осел упрямый. Молодой, а упрямый. Совсем как Эрнани, да будет ему и его маленькой Иде хорошо в Рассветных Садах. Прищурившись, Матильда добавила. — Твой дед был верен своей королеве, и это использовали против него. Думаешь, изгнание спасет тебя от этой участи? Ха! — припечатала принцесса, для вящей убедительности хлопнув по столу раскрытой ладонью. Звук вышел громким, и Робер вздрогнул от неожиданности. Потом улыбнулся снова своей открытой мальчишеской улыбкой.
— Мой дед был герцогом Эпинэ, а Алиса — королевой и регентом Талига, — возразил он. — Я же — простой изгнанник, липовый маркиз Эр-При…
— Почему это липовый? — шутливо возмутилась Матильда. — Да в тебе благородства больше, чем во всех ваших кансилльерах и кардиналах вместе взятых!
— Значит дубовый, — усмехнулся Робер. — Дуб благороднее, а все равно деревянный. — Иноходец пожал плечами и беззаботно продолжил. — Стоит мне пересечь границу, как маркиз Эр-При немедленно окажется в Занхе, где из него сделают покойника Эр-При. Пусть даже и маркиза. А Нафиса… — при звуках этого имени его голос потеплел, а на губах расцвела мечтательная улыбка. — Нафиса, она же никто, просто девочка из трактира.
— Анэсти, чтоб ему в Закате пусто было, тоже был никем, — поморщилась Матильда. — Но гайифский посол педантично оплачивал его любовниц.
— Ваше Высочество… — оторопел Робер, не ожидавший такой откровенности.
— И Высочество я тоже липовое, — с достоинством согласилась Матильда. — Но приемы для слуг Великой Талигойи даю. И будь уверен, — мрачно усмехнулась она, — что меню праздничного обеда было известно Дораку задолго до дня святого Эрнани.
Робер замолчал. Вдовствующая принцесса не мешала ему, она сидела в кресле, церемонно сложив руки на коленях. Мупу бы сюда! Потрепать по голове, глядишь, и стало бы веселее! Но эта лентяйка бродит и разлеживается где угодно, только не там, где сейчас так нужна!
— Ваше Высочество, — наконец тихо проговорил он. — Вы всерьез считаете, что Нафиса в опасности?
— Кем станет твой сын, если ты женишься на ней или признаешь бастарда? — вопросом на вопрос ответила Матильда, оставляя «Высочество» без внимания.
— Он будет моим наследником, — медленно согласился Робер, начиная что-то понимать. — А если я откажусь от своих прав в его пользу — маркизом Эр-При, которому в Талиге не грозит Занха… Что угрожает Нафисе? Штраф? Она должна принять эсператизм?
— Тюрьма, — мрачно припечатала Матильда. — И площадь святого Торквиния. В Агарисе не любят еретиков, Робер. А чернь всегда радуется казням. У тебя есть несколько дней на то, чтобы вернуть девушку в «Куропатку».
— Этому не бывать! — резко ответил Робер. Он вскочил и, не прощаясь, быстро вышел из комнаты. Заскрипели ступеньки лестницы — маркиз Эр-При покидал особняк.
— Твою кавалерию! — выругалась Матильда и плеснула себе еще касеры. Разговор вышел еще более мерзким, чем представлялся. Но лучше бы Роберу поверить. Может быть попросить Адриана спрятать девчонку? Нет, Эсперадор, покровительствующей еретичке — это слишком, даже для старой дружбы слишком. Вдовствующая принцесса вздохнула и ударила кулаком по подлокотнику. Помочь Иноходцу она не могла, могла лишь выступить черной вестницей.
— Пакетта! — громко позвала Матильда. — Пакетта, где тебя Леворукий носит! Принеси вина в гостиную!

2012-12-09 в 23:29 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Злость быстро отступила, и вниз Робер спустился уже в глубокой задумчивости. Следовало отмахнуться от слов Матильды — ведь и он, и Нафиса здесь действительно никто — но предостережения принцессы не шли из головы. Замерев на мгновение на лестничной площадке, Робер перевел дыхание и нацепил на лицо улыбку. Внизу его уже ждал Альдо, нетерпеливо прохаживаясь по комнате. Незачем рассказывать ему о подозрениях бабки. Предостережение Матильды тревожило, но вместе с тем казалось чем-то несусветным. Зачем кому-то, пусть даже и Дораку, любовница пусть даже и маркиза Эр-При? Мужчины содержат своих женщин — так было всегда и так будет до тех пор, пока в Кэртиане есть красавицы, достойные восхищения, и кавалеры, готовые восхищаться, до тех пор, пока есть мужчины, готовые бросить мир к ногам своих возлюбленных. Избитая фраза — конечно, мир никто и никуда не бросал — но она верна по сути. Мужчина должен защитить свою женщину от опасностей, оградить ее от превратностей судьбы и, тем самым, дать ей возможность всецело сосредоточиться на любви... Леворукий и все кошки его! Да куда подозрительнее было бы, если бы маркиз Эр-При решил жить монахом! Вот тогда самое время было бы заподозрить заговор! Но все же предостережение принцессы не шло из головы.
— Ну, наконец-то! — картинно обрадовался Альдо, завидев вошедшего Робера. — Еще немного — и я бы дыру в полу протоптал!
— Да, мы с Ее Высочеством задержались, — признал Робер, отгоняя призраки неприятного разговора. Он обдумает сказанное после.
— Так идем же наконец, — отмахнулся Альдо, подхватывая плащ. — Я жажду развлечений, — с пафосом провозгласил принц. — И горе тому, кто осмелится встать у меня на пути!
Робер рассмеялся, чувствуя, как понемногу отступает гнетущая его тревога. Они вышли на улицу и весело зашагали в сторону порта. Порта! Агарис — портовый город! Да если бы кого-то здесь волновали еретики — пришлось бы закрыть порт! И, в конце концов, нечестивые трактиры в этом городе совсем не жалуются на отсутствие посетителей.
— Альдо, — все же осторожно поинтересовался он. — А как в Агарисе относятся к еретикам?
— К еретикам, — рассеянно переспросил Альдо, поедавший глазами хорошенькую горожаночку. — Да никак не относятся. Ну, проповедники клеймят, конечно, но, — отвлекшись на мгновение от девушки, Альдо весело подмигнул Роберу — потом сами же идут к хорошеньким еретичкам.
Робер кивнул. Действительно, Святой град жил своей жизнью — жизнью столицы Агарии, жизнью крупного торгового порта и, конечно, жизнью эсператизма. Но клирики не были здесь абсолютной силой. Давно прошли времена Эранани, когда еретика могли побить камнями за одну только кошку, впущенную в дом.
Они зашли в трактир, и Альдо тотчас метнулся к игорному столу. Робер усмехнулся про себя. Еще совсем недавно в нем тоже горел азарт юности — дуэли, кони, женщины, карты, кости — все это горячило кровь, что матильдина касера. Тогда молодому Эпинэ казалось, что это и есть жизнь. Тогда он не смог бы понять, какое удовольствие смотреть на то, как развлекаются другие. Отхлебнув уже ставшего привычным кагетского, Робер улыбнулся. Ну конечно, Матильда беспокоится — Жозина тоже беспокоилась бы. И искала бы беду там, где ее нет и быть не может. Женщины всегда беспокоятся по пустякам: матери боятся за детей, жены — за мужей, так повелось от Круга, но это вовсе не значит, что беда уже ждет у ворот.

Выйдя из трактира, молодые люди распрощались — Альдо направился к очередной сговорчивой вдовушке, а Робер поспешил в Шорный переулок — тихое местечко, где Иноходец снял дом для своей Нафисы. Он шел, с наслаждением вдыхая ночной воздух. Колокола отзвонили окончание Полуночной службы и на улицы высыпали небольшими сонными группами добрые эсператисты, скоротавшие этот прекрасный вечер во славу Создателя. Громко хлопали двери, с глухим стуком запирались ставни — Агарис мирно засыпал, как засыпал бы в это время любой другой город Золотых земель. Робер шагал по ночным улицам и улыбался, вслушиваясь в голоса засыпающего города.
Благодушный настрой слетел с него внезапно. Тишину и спокойствие почти наступившей ночи разрушил подозрительный шум. Нахмурившись, Робер пошел быстрее. В Шорном переулке царило небывалое оживление. Люди с факелами сновали тут и там, в гуле голосов то и дело слышались крики и глухие удары. Напрягшись, Робер положил правую руку на эфес и прислушался.
— Еретичка! — надсадно завыла какая-то женщина. — Отравительница!
— Отродье Леворукого! — вторил ей мужской голос.
— А ну вылезай, ведьма багряноземельская! — надрывался кто-то впереди.
— Не вылезет — выкурим! — подхватил испитый басок.
Все недобрые предчувствия разом полыхнули, свились тугой пружиной и распрямились в жутком осознании беды. Создатель, только бы не слишком поздно… Робер не успел додумать мысль. Бросившись вперед, он нашарил одной рукой пистолет Борна. К счастью, тот был заряжен. Оттолкнув пьяного мужика с дубиной, служившей тому скорее опорой, чем оружием, он в четыре прыжка оказался у дверей дома и, развернувшись, выстрелил в воздух. Перезаряжать пистолет не было времени, Робер выхватил шпагу.
— Ты! — прорычал он, направив клинок на ближайшего горожанина. — Первым к Леворукому захотел?
В наступившей после выстрела тишине эти слова прозвучали зловеще. Окружившие дом люди попятились, с опаской глядя на недобро отражающую огненные блики сталь. Умирать им не хотелось.
— Вон! — рявкнул Робер.
— Еретичка… — неуверенно прогнусавил кто-то в сером плаще.
Робер метнулся на звук, но было поздно — обладатель серого плаща заорал и бросился наутек. Это стало сигналом — толпа схлынула так быстро, что Робер не успел бы сосчитать и до четырех. Обессилев и тяжело дыша, он привалился к холодной стене дома и прикрыл глаза. В голове с пугающей ясностью стучала одна-единственная мысль:
— А если бы я опоздал?
Отдышавшись, он вошел в дом и крепко сжал в объятиях перепуганную Нафису. Шепча ласковые слова, Робер вспоминал, как когда-то в Эпинэ толпа растерзала прохожую нищенку. Кажется, тогда в деревне вдруг околела скотина. Отец тогда ругался и пил, но карать жителей деревни не стал. Да те и сами после ужаснулись содеянному, плакали и клялись, мол «Враг попутал»… Что случилось здесь? Кто-то умер, и горожане просто обвинили чужачку? Или их ненависть действительно умело направили и разожгли? Эти, быть может, проспавшись, тоже клялись бы, взывали бы к Создателю… А может быть и нет. Никто не стал бы карать благопристойных горожан — добрых эсператистов. Смерть еретички просто… сошла бы им с рук! Как сошла с рук крестьянам Эпинэ смерть старой нищенки.
Нафиса всхлипнула и спрятала лицо на груди Робера. Конечно, ей нельзя оставаться в Агарисе. Сегодня, благодарение Создателю, он успел вовремя, но в следующий раз Всесведущий может и не быть настолько любезен. Схватить возлюбленную в объятия и умчаться с ней на край мира, туда, где их никто не знает, туда, где они смогут просто быть рядом — он и она, мужчина и женщина? Но кем тогда будет Робер Эпинэ? Здесь, под покровительством Эсперадора, он все же маркиз Эр-При, случись что — и его смерть будет скандалом. Лишись покровительства Эсперадора — и Дорак с радостью пустит за тобой своих ищеек. Робер вздрогнул, с тоской осознавая главное: он сможет защитить Нафису только одним способом — расставшись с ней. Именно сейчас, когда она стала ему дорога. Сердце кольнуло, отозвавшись глухой болью. Но это завтра. Все расставания и слова могут быть сказаны завтра — а сейчас есть только двое в целом мире. И еще ночь, надежно укрывшая их своим покровом.

2012-12-09 в 23:30 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— Его Высокопреосвященство примет вас после Полуденной службы, — возвестил послушник, почтительно поприветствовав маркиза Эр-При. — Если вы желаете осмотреть аббатство, то я к вашим услугам.
Робер нетерпеливо отмахнулся и постарался настроиться на долгое ожидание. До Полуденного Бдения оставалось три четверти часа. И два часа богослужения. Кошки их раздери! Мужчины из рода Эпинэ славились своей храбростью, но выдержка никогда не входила в число их добродетелей, даже Белый Мориск побеждал скорее благодаря лихости и удаче, нежели за счет трезвого расчета. Ждать! Когда каждая минута, быть может, уже на счету!
Робер почти не запомнил, как он провел эти три четверти часа, и Полуденное Бдение тоже прошло мимо него, хотя он, кажется, ничего не перепутал, не проклял Создателя и не благословил Врага. Рассказывают, что такое случилось как-то с герцогом Шарлем... Хорошо хоть на поле боя предок не позволял себе такой рассеянности. Маркиза Эр-При провели уже знакомыми коридорами в тот самый кабинет, залитый солнечным светом. И снова магнус Славы ждал визитера.
Будь благословен, сын мой, — услышал Робер его голос, — и да не хранит сердце твое тайн от Создателя нашего.
Сердце мое открыто, а помыслы чисты, — после недолгой заминки ответил Иноходец. Нелепо, он чуть не позабыл вдолбленные с детства слова. Все из-за женщины. Из-за той, что стала ему дорога.
— Я рад вас видеть, маркиз, — заговорил между тем Леонид. — Вижу, вы взволнованы. Не желаете ли исповедоваться?
Исповедоваться? Он издевается?!
— Нет, святой отец. Я пришел просить орден Славы об услуге, — смиренно произнес Робер, подавляя в себе страстное желание не то стиснуть зубы, не то проломить кулаком деревянный стол. Что угодно, лишь бы разрушить это благостное равнодушие.
Леонид немного приподнял бровь, но ничего не сказал. Он жестом указал Роберу на стул с высокой спинкой, а сам устроился напротив, внимательно глядя на визитера.
— Конклав рад оказать помощь потомку святого Адриана, — размеренно произнес магнус в тот миг, когда Робер уже был готов повторить свою просьбу. — Если руководствоваться учение святого Теодора о братстве духовном, то мы с вами в некотором роде родственники… — продолжал тем временем Леонид. — Впрочем, детали подобных учений вряд ли заинтересуют вас, — спохватился лев. — Итак, маркиз, что привело вас в нашу обитель?
— Я хочу попросить орден Славы обеспечить безопасность одной женщины, — четко произнес Робер, прямо глядя на магнуса.
— Орден Славы не принимает послушниц, — пожал плечами Леонид. — Это несправедливо по отношению к добрым эсператисткам, но таковы традиции, заповеданные нам в ожидании Его возвращения.
— Я прошу не об эсператистке, — сердце застучало как сумасшедшее и ринулось куда-то вдаль. Глаза льва чуть расширились, губы чуть сжались. Самую малость, но этого хватило, чтобы Робер понял: знает! И не хочет вмешиваться, Леворукий его подери! — Я готов передать ордену перстень святого Адриана, который сейчас хранится у меня, — выбросил он на сукно Повелителя Кошек, не давая Леониду ни времени, ни возможности отказать.
Магнус замер. Задумался. Отказ остался непроизнесенным, но еще рано было переводить дух. Дед, конечно, проклял бы беспутного внука, который готов расстаться с фамильной реликвией ради трактирной шлюхи, но Эпинэ всегда защищали своих женщин, какими бы они ни были, какое положение ни занимали бы. Особенно если эти женщины возвращали их к жизни.
— Перстень святого Адриана — великая реликвия, — отозвался наконец Леонид. — Но все же орден Славы не принимает послушниц.
Сердце сбилось с ритма и застыло. Скалил зубы Повелитель Кошек, на поверку оказавшийся двойкой Молний — мелкой и бессмысленной картой, не способной что-либо изменить в игре и раскладе. И сам Робер тоже чувствовал себя двойкой Молний, никчемной и беспутной. Ну какой из него маркиз Эр-При? Нужно было попрощаться и покинуть этот залитый равнодушным солнцем кабинет, но слова не шли, пропитавшийся горечью язык прилип к гортани.
— Даме придется покинуть Агарис, — наконец сказал Леонид, поднимаясь со стула. Смерив Робера внимательным взглядом, он отвернулся к окну. — Братья нашего ордена могут сопровождать ее в пути и помогут устроиться на новом месте. Орден Славы не может предложить ей иного выхода.
— Она согласна уехать в Бордон, — выдохнул Робер, когда понял, что не ослышался. Из Бордона Нафиса сможет вернуться на родину, но об этом говорить не стоило. Иноходец так и не понял, остался ли у его возлюбленной кто-то в Багряных землях, а если остался — то как примет вчерашнюю пленницу. Но девушка верила, что дома ее ждут. Так пусть же так и будет. Ради ее улыбки, ради надежды в ее бездонных глазах маркиз Эр-При готов четыре сотни раз отстенать Ураторэ. Глядя на спину льва, он вспоминал тот странный ночной разговор, где слова на талиг мешались со словами на неведомом наречии далеких земель, а поцелуи и ласки заглушали сказанное. Ни слов, ни ласк больше не будет, но останется память. И жизнь. Вместо счастья. — Когда? — коротко спросил он.
— Братья выезжают завтра утром, — сообщил Леонид.
— Завтра? — Робер похолодел. Значит, сегодняшняя ночь — это все, что у них осталось? Создатель, это несправедливо.
— Сегодня вечером вашу даму ожидал арест, — пожал плечами Леонид. — Она привлекла внимание наших братьев в Ожидании. Из ордена Истины… — Леонид поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. — Вашей даме лучше провести ночь в другом месте, — невзначай заметил он напоследок. — И я хотел бы еще раз встретиться с вами. Надеюсь увидеть вас, маркиз, после того, как женщина покинет Агарис.
— Я приду завтра к Полуденной службе, — устало кивнул Иноходец. Главное — сделано, а дальше… А дальше остается только жить. И выслушать наконец предложения Леонида. Если тому есть что предложить, конечно. Но до завтрашнего дня остается еще вечер и целая ночь. Это маленькая жизнь для влюбленных, которым предстоит расставание.

   

Кэртианский гет и джен

главная