06:23 

Фанфик: «Путями Создателя» от Дейдре

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Название: Путями Создателя
Автор: Дейдре
Бета: Arme
Категория: джен
Жанр: драма, мистика
Персонажи: Оноре, Ричард Окделл и др.
Рейтинг: G
Размер: миди
Статус: закончен
Саммари: После Октавианской ночи Оноре просит Дика проводить их, в результате чего Оноре не погибает, а Дикон не возвращается к эру (или возвращается чуть позже). Разговоры с Оноре по дороге влияют на его мировоззрение.
Дисклеймер: автору- авторово.
Предупреждение: много священников. Всяких.
Примечание:
Написано по заявке Хот-Феста.
Все цитаты из разных источников выделены одинаковым курсивом.

@темы: новый мужской персонаж, миди, закончено, джен, Ричард Окделл, Оноре, G, AU, фанфик

Комментарии
2012-07-15 в 06:26 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
– Ваше Преосвященство, – начал Ричард и замолчал. Он не знал, что говорить. Оноре был святым, а не воином. Он не знал о казни Оскара, не видел уничтоженного озера, затопленных бирисских деревень, повешенных, расстрелянных, сожженных. Епископ молился, пока Алва убивал. Но не это было самым страшным – Алва спал, пока убивали других.
– Ты сомневаешься, Ричард?
– Да, – пробормотал Дик.
– Сомнения дарованы нам Создателем, ибо лишь Он непогрешим. Лишь Ему ведомо: кто бел, кто черен. Тот, кто не ведает сомнений, даже вознося молитвы Создателю, служит Чужому.
– А вы, отче? – Ричард не верил своим ушам.
– Я не усомнюсь лишь в Милосердии Его, – твердо произнес эсператист. – Он не оставит детей своих на растерзание Ненависти. Прощай, Ричард Окделл, и помни, пока душа твоя знает сомнение, ты слышишь голос Его.
Дик проводил Преосвященного и его спутников, но больше они не говорили. Только попрощались у ворот, рядом с которыми еще виднелись следы крови убитого лигиста. Губы Оноре зашевелились – Ричард не сомневался, Его Преосвященство творит молитву и об убитом, и об убийце. Дик стоял у исцарапанных створок, пока трое в серых плащах не скрылись за углом. Только после этого до юноши дошло, что нужно было дать Преосвященному денег и лошадей. Ричард бросился в погоню.
К счастью, святые отцы не успели уйти далеко. Их серые, будто бы уже покрывшиеся дорожной пылью, сутаны Ричард обнаружил практически сразу.
— Ваше Преосвященство! — воскликнул запыхавшийся Ричард, но тут же осекся, мысленно обругав себя. Юноша вспомнил, что святые отцы находятся среди ненавидящих их врагов, которые готовы немедленно убить этих смиренных слуг Создателя. Талигойский дворянин не должен подвергать их опасности, он должен… — Святой отец, позвольте мне дать вам лошадей! — неловко выпалил после минутной заминки герцог Окделл. — Дороги небезопасны… Я мог бы… — совсем запутавшийся юноша поднял смущенный взгляд на ободряющее лицо Оноре. — Позвольте мне вам помочь, святой отец!
Когда выходил Он в путь, подбежал некто, пал пред Ним на колени и спросил Его: Учитель благий! Что мне делать, на пути моем? — Тихо, как бы про себя, пробормотал Оноре цитату из Эсператии. Тепло улыбнувшись Дику, епископ поднял руку в благословляющем жесте. — Я уже сказал тебе, Ричард, что не усомнюсь в милосердии Создателя. Нам не нужны лошади на пути в Агарис… — епископ внезапно запнулся, прикрыв глаза, но, спустя мгновение, вскинул голову, как будто внезапно увидев нечто, что раньше ускользало от его взгляда. — Я лишь прошу тебя проводить нас, если чувствуешь ты на то побуждение Создателя, — произнес Оноре, жестом благословляя Ричарда. «Конечно», — понял Дик, — «Ведь Оноре — монах, он не может ответить иначе! И конечно его смущает необходимость принять помощь от светского человека, герцога Окделла, который даже не может открыто признать себя верным эсператистом! Проклятые Оллары! Но Герцог Окделл останется талигойским дворянином несмотря ни на что! И, конечно же, он проводит священника до границы. Там святой отец будет в безопасности. Это его долг, долг главы Дома Скал перед Создателем. Да, матушка и эр Август будут им довольны. Однако эр Роке… Ворон, конечно, поймет! Ведь он и не ожидал увидеть своего оруженосца в столице так рано!»
И Ричард решился. Заверив священника в том, что движим исключительно волей Создателя, юноша предложил вернуться в особняк Алвы за лошадьми и продолжить путь с большим комфортом. Однако, к его изумлению, эсператисты решительно отвергли предложение.
— Мои спутники не ездят верхом, Ричард, — смиренно пояснил Оноре. — Но даже в ином случае мы не могли бы взять лошадей — Роке Алва сделал для нас больше, чем должен был бы сделать добрый эсператист для своего пастыря. Благодаря ему мы, милостью Создателя, пережили эту ночь и невинные люди спаслись от преследований, — после этих слов на лице монаха на мгновение проступила глубокая скорбь, выдавшая всю бездну сомнений, горечи и смертельной усталости, которые таились в этом человеке под светом боговдохновенного величия. Сотворив жест Ожидания, Оноре твердо продолжал. — Воин, слуга короля, стал вчера орудием Создателя и был более угоден Ему, чем посвятившие себя Ожиданию… Милость Создателя не оставит нас на пути в Агарис, — решительно закончил епископ. — Идемте, Ричард Окделл. Нам предстоит долгий путь.
Шагая рядом со священниками по улицам Олларии, Ричард чувствовал себя невероятно глупо. Герцог Окделл не должен ходить пешком! Но как талигойский дворянин он должен защищать служителя церкви… Как жаль, что ни матушка, ни эр Август ничего не говорили о том, что следует делать в таких случаях! Ричард знал что он ответил бы навозникам, посмевшим увидеть его в подобном положении, но что можно сказать отказавшемуся от лошадей монаху? Дик намеревался сопровождать эсператистов во всем блеске, который может себе позволить оруженосец Первого маршала Талига, однако Оноре предложил герцогу Окделлу запасной монашеский плащ. Не будь Преосвященный святым — это было бы унизительно. Серое одеяние эсператиста превращало Ричарда из герцога и дворянина в какого-то слугу! Но отказ обидел бы простодушного епископа… Наверное, несмотря на свои слова о милосердии Создателя, Оноре все же раскусил Алву и теперь стеснялся находиться рядом с человеком, одетым в вороньи тряпки. Что ж, оставалось надеяться, что мучения во славу Создателя обеспечат герцогу Окделлу место в Рассветных Садах. Прихваченный во время поспешных сборов кошель с золотом для Оноре оттягивал пояс, однако молодой человек не решался предложить святому отцу нанять хотя бы повозку.
К вечеру они выбрались за пределы Олларии и расположились на ночлег в неуютной придорожной харчевне. Полутемная общая зала, в которой путешественникам, вместе с другими постояльцами, предстояло есть и спать, пропахла пивом и потом. Неприветливая лохматая служанка принесла усталым путникам хлеб с сыром и, получив от Оноре причитающуюся монету, удалилась. Монахи молчали и Ричард, чтобы чем-то занять себя, прислушивался к разговорам вокруг, однако монотонный гул убаюкивал не хуже колыбельных кормилицы, под которые так сладко было засыпать в детстве. И герцог Окделл забылся, уронив голову на потемневший от грязи трактирный стол.

По улицам Олларии верхом на козле скачет Оскар Феншо-Тримэйн.
— Оскар… Генерал... ты... Вас может увидеть королева! — Сдавленно бормочет Ричард, но слова застревают у него в горле — из-под попавших в лужу копыт козла брызнули темные капли крови. Марево пасмурного дня окрасило брызги в темный, какой-то даже грязный цвет, но это все равно была кровь. Крик замер, не успев прозвучать.
— Генерал Вы пьяны! Да еще и выдаете эту дрянь за благородную кровь! — раздается из-за спины холодный и немного колючий голос Ворона, — Возвращайтесь в свою могилу, генерал!
Ричард оборачивается и оказывается распят нечеловеческим сиянием синих глаз Алвы, в которых отразилась смерть и ничего кроме смерти. Мог бы отец противиться яростному блеску этого взгляда? Он не успел! И был убит. А теперь…
— Юноша, — раздался откуда-то сверху неумолимый голос и Ричард внезапно понимает, что смотрит не в глаза Алвы, а на сапфировую фибулу его плаща. Плаща? Но откуда у герцога плащ, ведь он был в маршальском мундире! — Поддержите раненного, иначе смерть и этого брата будет на вашей совести...— неумолимо врывается в размышления насмешливый голос эра. — Впрочем, братом больше, братом меньше — от Создателя не убудет... — Ворон резко отворачивается, теряя интерес к происходящему.
Ричард Окделл бросился вперед подхватывая медленно оседающего у дверей лавки грузного мужчину. Он тяжел. Держать его даже тяжелее, чем баронессу Капуйль-Гизайль и падение в грязь уже казалось Дику неизбежным. Он уже видел залитую кровью мостовую.
— Ты был плохим унаром, Ричард! — Прохрипел раненный откуда-то сверху и юноша в ужасе отпрянул, отпуская падающее тело. Да, слух не подвел его — на мостовой, в кровавом месиве лежит Арамона, злобно сверля глазами бывшего унара.
— Идемте, тан Окделл, — раздался откуда-то спокойным голос отца Германа, — вам не следует задерживаться здесь.
— Святой отец? — охрипшим от нахлынувших эмоций голосом выдавил из себя Ричард, — я должен… — что же он такое должен? Создатель, только бы отвязаться от этого святоши, который участливо и — как он смеет?! — даже с жалостью смотрит на него. — Я должен найти своего эра! — высокомерно бросает Ричард.
— Я вам не эр, юноша — насмешливо отзывается Алва откуда-то из-за спины. Ричард резко оборачивается и упирается взглядом в своего эра. Резкие очертания его фигуры кажутся высеченными из камня на фоне заволакивающего улицы дыма. Ворон что-то высматривает на камнях дома и вдруг резко оборачивается к Дику. — Помните, тан Окделл! — говорит Алва почему-то голосом Оноре, — Создатель 16 лет ходит по миру неузнанным.
Дикон вздрогнул и открыл глаза. Грязный постоялый двор с его клопами и вонью оказался упоительно реальным. Монахи, сопровождавшие Оноре, мирно сопели рядом, но самого епископа не было видно. Ричард откинул плащ и поднялся с лавки, разминая затекшее тело. «Помните, тан Окделл! Создатель 16 лет ходит по миру неузнанным!», — припомнились ему последние слова Алвы из сна. Какая глупость. Конечно, монсеньор не мог этого сказать! Дикон встряхнулся и смело вышел в предрассветные сумерки ледяного весеннего утра. Он почти сразу обнаружил епископа. Оноре сидел на мокрой траве и, перебирая длинными пальцами свои четки, что-то высматривал среди угасающих звезд.
— Доброго утра, Ричард, — обратился святой к застывшему в нерешительности юноше, — Вы любите звезды?
— Я… — Ричард запнулся, наморщив лоб. Он мучительно подбирал слова. — Святой отец, — наконец нашелся он. — А разве звездочеты не посредники врага? Отец Маттео говорил…
— Отец Маттео? — перебил епископ, вопросительно взглянув на юношу.
— Священник в Надоре, — пояснил Ричард. — Он говорил, что смотреть на звезды — все равно что кормить Чужого!
— Он был неправ, Ричард, — вздохнул Оноре, переводя взгляд обратно на небо. — Ведь сам святой Адриан, этот любимейший сын Создателя, призывал людей чаще смотреть в небо. Я чту тех, кто среди разноречивых потоков слов остаётся неизменным, кто в обезумевшем море неколебимо следует за своей звездой. По звезде я определяю и его пут, — учил он.

2012-07-15 в 06:28 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Весеннее солнце обманчиво припекает, хотя ветер все еще холоден. Юг приближается медленно, как будто и не приближается вовсе. Хороший конь не вспотев за день преодолел бы то расстояние, на которое в этот раз понадобилось три дня. Вот уже второй день герцог Окделл с епископом Агарисским и его свитой, ехали дорогой изгнанников, повторяя путь тех, кто пришел когда-то под знамена отца. Истинные Люди Чести откликнулись на призыв. И проиграли. Эгмонт Окделл был убит Вороном, а тем, кому посчастливилось пережить Рейнкваху, пришлось бежать в Агарис... Они и сами были похожи на изгнанников, вынужденных скрывать свои имена. По настоянию Оноре, путешественники ехали на грубой крестьянской телеге, отчаянно скрипящей при каждом повороте оси. Ричарду казалось, что колеса уже давно должны были отвалиться и избавить путников от этой колымаги. Тогда можно будет купить нормальную карету — у них просто не будет выбора! Однако, телега оказалась удивительно крепкой. Перед мысленным взором юноши с пугающей ясностью разворачивались истории об эсператистских мучениках, которые так часто с любовью и фанатичным восторгом пересказывала матушка. «Оноре, конечно святой», — размышлял Ричард, разминая затекшее тело, — «но ведь должен быть предел у эсператистского смирения! Герцог Окделл едет на телеге! Как крестьянин! Хуже последнего навозника!» — Вот бы посмеялся над ним сейчас Эстебан. Ричард стиснул зубы, мысленно возвращаясь к давешнему спору о телеге.
— Неужели нельзя купить карету? — брезгливо поморщившись спросил он у брата Виктора, когда тот доставил на постоялый двор эту пропахшую сеном развалюху. — Знаю, служители церкви бедны, но я мог бы…
— Святой Оноре не нуждается в деньгах, — сладко пропел в ответ священник, не позволив Дику закончить мысль. — Он живет в бедности из благоговейного почтения к заветам св. Милета Фьянтинского. Перед лицом Эсперадора объявил он неугодной Создателю роскошь, в которой живут князья церкви. Его учение с благоговейной почтительностью принято братьями нашими в Ожидании из ордена Истины, — пояснил брат Виктор, увидев недоумение Ричарда. И, как будто недовольно, добавил. — Однако, преосвященный Оноре счел возможным принять Ожидание в бедности, оставаясь пастырем Милосердия.
— Неужели Создатель требует от своих слуг, чтобы они вели себя как последние бродяги? — выпалил тогда Ричард, вскинув голову так, как делал это его эр, разговаривая с офицерами в Тронко. Те мгновенно понимали кто перед ними и бросались выполнять пожелания Первого маршала. Еще до того, как тот успевал эти пожелания высказать. Герцог Окделл не должен вести себя как последний бродяга! Это против чести! Люди Чести, конечно, одеваются скромно и не выставляют свое богатство напоказ, как это принято среди навозников. Но, как говорил граф Ларак, грань между скромностью и бесчестием очень тонка. Нет, такое можно стерпеть только ради Талигойской Розы, — подумал юноша, вспомнив рассказы мэтра Шабли об одном древнем рыцаре, который для спасения чести своей Дамы, пожертвовал собственной, проехав неузнанным на телеге через всю Великую Талигойю. Однако, как ни странно, жест не произвел впечатления на монаха.
— Епископу Агарисскому более нашего ведомы пути Создателя, герцог Окделл, — ответил брат Виктор, недобро сверкнув глазами. — Впрочем, вы сможете лучше понять его, герцог, чем я, простой монах.
— Вам явно не хватает столь превозносимого эсператистами смирения, — ответил наглому монаху Ричард, копируя высокомерный тон своего эра. Эсператист лишь картинно опустил глаза:
— Герцогу Окделлу, надо полагать, куда легче понять урожденного герцога Урготского, чем мне, сыну писаря...
Сжав кулаки, Дикон хотел было сказать… Но пока, ошеломленный наглостью Виктора, Ричард искал достойный ответ, монашек юркнул в какую-то щель. Чем были эти слова? Насмешкой? Или это и в самом деле так и Оноре — высокородный дворянин? Но тогда… тогда святой Оноре — не святой, а... Предатель! Посвятив себя церкви, дворянин такого ранга ослабляет собственный дом и разрушает наследие предков! Оноре — такой же предатель, как… как и он, Ричард, принесший клятву оруженосца убийце отца и напяливший в Фабианов день вороньи тряпки! Ричард снова и снова вспоминал наставления матушки и проповеди отца Маттео, которые говорили, что Создателю должно служить на своем месте. Оставив титул отца — разве не предал Оноре его дела, его памяти? Ричард мысленно возвращался словам отца Виктора и, бессильно сжимая кулаки, никак не мог понять были ли они злой насмешкой или же горькой правдой. Он попытался расспросить брата Пьетро, однако тот проблеял банальное «у монаха нет прошлого, сын мой». Как будто непонятно, что прошлого может не быть у обычного монаха. Но не у герцога Урготского. Или у его сына! Ричард терзался в догадках, угнетаемый неизвестностью.
Ричард Окделл сидел в тени повозки, рассеянно срывая желтые головки одуванчиков. Рядом с ним суетливо перебирал четки отца Пьетро, то бормоча свои эсператистские молитвы, то восславляя Создателя на талиг. Создатель юному герцогу уже успел приесться, однако он предпочел бы славить Создателя, чем снова возвращаться к ехидному замечанию отца Виктора. Как же теперь должен поступить герцог Окделл? Он не может сопровождать лицемера, предавшего свой долг, это против Чести! Вернуться в Олларию? Он обещал проводить епископа до границы. Нарушить данное обещание — против Чести! И разве Оноре — лицемер? Возвращение в Кабителлу выглядело очень соблазнительно — ведь там осталась Катари, которую, быть может, доведется мельком увидеть во дворце. Или даже при личной встрече! Конечно, королева сильно рискует, но любовь побеждает все, так писал великий Веннен. Но как объяснить внезапный отъезд такому милому и славному Оноре? Как, глядя в глаза, сказать, что считаешь его предателем? А если брат Виктор оклеветал благородного священника? А может быть Оноре младший сын или бастард, не имеющий права наследования? Ведь лавочник мог и не знать таких тонкостей… Да, конечно! Оноре — бастард, он мог реализовать свое высокое призвание только в служении Создателю! Как же он сразу не понял, ведь именно так нередко случалось у Дидериха! Конечно, герцог Окделл ни за что не даст понять епископу Агарисскому, что ему известна эта постыдная тайна!
— По-оберегись! — услышал Ричард прямо над ухом. Уже немного привыкший к тяготам путешествия, юноша, не задумываясь, откатился в сторону. И вовремя: на то место, где только что сидел герцог Окделл, с грохотом рухнула охапка дров. — Во имя Создателя, — сладко улыбаясь добавил отец Виктор. И тем же елейным тоном продолжил. — Милосердный Оноре, да продлит Создатель его дни, отдал наши комнаты бедной вдове. Во имя милосердия Создателя и верных слуг его, мы сегодня ночуем в телеге под открытым небом, герцог.
— На войне я спал и на голой земле, — отрезал Ричард. И припомнил, как Оскар говорил, что солдаты в походе должны спать именно так, как монахи древности. — Во время войны лишения укрепляют боевой дух солдат. А вы, как смиренные слуги Создателя, всегда на войне и должны быть внимательнее. Не так ли, брат? — Монах был ему противен, особенно после того, как открыл глаза на лицемерие «святого» Оноре. Тот ответил, недобро усмехнувшись:
— Подобно Создателю, святой Оноре должен был избрать семь учеников и шестнадцать лет ходить по миру неузнанным! Нас же всего трое, герцог. Простите, я и так внимателен не меньше, чем за двоих!
— Не будь вы монахом, я убил бы вас, — вспыхнув процедил Ричард. Герцог Окделл может стерпеть причуды святого, но не насмешки лавочника.
— Пулей или кинжалом? — С готовностью уточнил брат Виктор. — А может быть голыми руками, как герцог Тересий Окделл при угоднейшем Создателю нашем короле Эрнани убил святого Фелиция Гальтарского, углядев в его проповеди о погрязших в мерзости демонах намек на собственный Дом? Давайте же, герцог Окделл, — насмешливо продолжал монах, — я буду в хорошей компании как здесь, при жизни, так и в Рассветных Садах!
— Вам хватит и пули, — презрительно бросил Ричард, выхватывая из-за пояса пистолет, — незачем пачкать о вас благородный металл! — Создатель, этот лавочник смеет порочить доброе имя герцога Окделла! Пистолет дал осечку. Леворукий! Конечно, порох отсырел, он же не менял заряда со дня выезда из столицы! Придется взять шпагу — герцог Окделл должен смыть позорное пятно с Чести Скал!
— Остановитесь! — повелительный голос Оноре остановил Ричарда на мгновение раньше, чем он почувствовал у себя на плечах твердые руки святого. Всегда такой робкий, Пьетро быстро оттащил своего спутника в сторону. — Во имя Создателя, что здесь происходит? — требовательно спросил епископ Агарисский. Дикон презрительно пожал плечами — он не будет повторять эту оскорбительную ложь! Посмотрим, как будет выкручиваться эта скользкая гадина в серой сутане!
— Я рассказывал герцогу Окделлу о страстях святого Фелиция, — с деланной растерянностью заявил монах, разводя руками. — Вероятно, мученическая кончина святого произвела сильное впечатление на нашего юного спутника… «Он же врет!», — захотелось крикнуть Ричарду. Но, презрительно скривившись, прикусил язык — конечно, Оноре поверит своему верному спутнику, а не оруженосцу лучшего полководца Квентина Дорака!
— Брат Виктор, — нахмурившись проговорил епископ. — Ты — слуга Создателя, и ты посеял сегодня ненависть в сердце одного из детей Его. Вечное пламя Заката стало бы твоим уделом, если бы не остановил Он руку герцога Окделла! Сходи за водой и проведи ночь в молитвах. Я тоже буду молиться Создателю, чтобы он простил твой грех, ибо Его милосердие не знает границ, и что если бы даже грехи их не имели числа, милосердие Создателя все равно больше. Утром я буду ждать твоей исповеди, брат Виктор.

2012-07-15 в 06:30 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— Вы… не поверили ему, Ваше Преосвященство? — Дикон услышал свой невыразительный голос как бы со стороны. Он не был готов ни к тому, Оноре не поверит брату Виктору, ни к тому, что призовет того покаяться в грехах. Не в силах поднять глаза, юноша смотрел на эти узкие руки с изящными длинными пальцами, единственным украшением которых был пасторский перстень. Преосвященный Оноре молчал, и Ричард решился поднять взгляд и заглянуть в его лицо.
— Святой Адриан в поучениях к правителям говорил: Я не навязываю мира. Принудить к миру — значит создать себе врагов и растить недовольство. Действенно лишь умение обратить в свою веру, а обратить означает и приютить. Протянуть каждому удобную одежду по росту, укрыть всех одним плащом. Медленно растёт древо мира. Словно кедру, нужно ему вобрать и переработать множество песчинок, чтобы создать из них единство, — наконец тихо ответил епископ. — Я много думал о ненависти, герцог Окделл, о том, почему люди так редко бывают добры друг к другу. И однажды я понял, что они ненавидят друг друга, потому что не умеют понять. Брат Виктор — слуга Создателя, Ричард, — продолжал священник не глядя на юношу. — И поэтому он не должен был обвинять вас, но пытаться понять. Это все, что я знаю, сын мой. Плохо, что брат наш в Ожидании взрастил семена твоей ярости, но гораздо более ядовиты посеянные им в твоей душе сомнения. — Оноре замолчал, устремив взгляд в бесконечные дали окрашенного закатом горизонта.
— Ваше Преосвященство! — Ричард давал себе клятву молчать, ведь любопытство есть грех и порок, но обращение вырвалось помимо его воли. Теперь оставалось или спрашивать о том, что терзало и жгло его изнутри, или срочно придумать другой вопрос... Дик покраснел и выпалил. — Брат Виктор говорил, что вы должны были стать герцогом Ургота. Это… правда?
Преосвященный Оноре молчал, глядя в закат. В алых лучах заходящего солнца смиренный монах уже не казался тем живым человеком, чье тепло так любили дети и которого сам Дикон уже успел полюбить. Сейчас, напряженно вглядывающийся в неведомые глубины закатных небес, епископ вдруг стал мучительно похож на те древние статуи, что застыли в коридорах Лаик, забытые всеми, кроме вездесущих унаров. Строгие и величественные, эти фигуры всем своим видом показывали, что время не имеет над ними власти, что даже смерть и забвение не станут для них препятствием на пути к цели. Дик не знал, почему вдруг вспомнил о них, но сравнение показалось удачным и юноша начал подбирать подходящий материал для изваяния будущего святого. Задача оказалась совсем непростой: ни кэналлийский мрамор, ни надорский гранит не были бы подходящей основой для этой скульптуры — один придал бы фигуре епископа слишком много призрачной легкости, другой — утяжелил бы ее до нельзя. И Ричард вспомнил, как мэтр Шабли говорил о непревосходимом величии человека. «Величие святого, глядящего в закат, — мысленно фыркнул Дикон, машинально отряхивая запачкавшийся рукав рубашки. — Что-то там говорил об этом отец Герман… Про глядящих в Закат…». Оноре, видимо почувствовав, что за ним наблюдают, встряхнулся и перевел взгляд на собеседника. На губах монаха медленно расцветала задумчивая улыбка. В это мгновение Дику казалось, что душа возвращается в это тело из далеких странствий, одухотворяя застывшее изваяние. Юноша вздрогнул и растерянно сморгнул, отгоняя непрошенное видение.
— Нет, герцог Окделл, — спокойно ответил епископ на вопрос, который так мучил Ричарда в последние дни. — Не должен был. Я мог бы унаследовать герцогский венец, — с мягкой улыбкой ответил он, — но должен был стать тем, кем стал. — Преосвященный слегка покачал головой, улыбнувшись каким-то своим мыслям, и легко пошел вперед по тропинке. Он явно полагал тему исчерпанной, однако, заметив недоуменный взгляд Ричарда, продолжил:
— Вас смущает мой долг, сын мой, — прямо спросил он, открыто глядя на собеседника. Едва заметная улыбка притаилась в уголках губ, показывая, что этот разговор его нисколько не обижает.
— Да, Ваше Преосвященство, — краснея пробормотал Ричард, семенивший следом за священником. Юноша не смел улыбнуться в ответ, весь этот разговор о происхождении с духовной особой, почти святым, казался настолько нелепым. Как хорошо, что сумерки и алые отблески заката надежно скроют румянец! Тем не менее, он продолжал. — Ведь долг сына и наследника… — молодой человек запнулся, не зная как сказать, как выразить то, что у него на сердце. Вот Оскар бы легко нашел нужные слова…
— Есть разный долг, герцог, — твердо сказал Оноре, заполнив своим негромким голосом неловкую паузу. Он как будто вырос, заполняя собой пространство. Священник непринужденно устроился на потемневшем от вечерней росы бревне и жестом предложил Дику сесть рядом. Епископ помолчал, задумчиво провел пальцами левой руки по пастырскому перстню. Ричард невольно залюбовался этим кольцом. На белом нефритовом поле умелая рука мастера тонкими линиями высекла голубя со свечой, казалось, что эти залитые серебром линии знака милосердия сами проступают на белой поверхности камня. В быстро сгущавшихся сумерках казалось, что под длинными пальцами Оноре трепещет отблеск предвечного Света. — Есть долг сильного перед слабым и долг слабого перед сильным, — наконец продолжил Преосвященный серьезным и даже строгим тоном. Привычная мягкость улыбки на этом тонком лице сменилась торжественностью искренней веры. — Есть долг сюзерена перед вассалом и вассала перед сюзереном. Есть долг человека перед Создателем. В чем ваш долг, герцог Окделл?
— Служить Чести и Великой Талигойе! — не задумываясь выпалил Дикон правильный ответ радуясь, что ему-то его долг известен. Но Преосвященный, как видно, был готов к этому ответу и достаточным его не считал.
— Это ваш долг перед кем? — мягко спросил он, выделив последнее слово и чуть подаваясь вперед. — Перед вашим эром и королем, которым вы присягнули на верность? Перед вашей матушкой и сестрами, над душами и судьбами которых вы поставлены, по воле Создателя? Или перед вассалами вашего Дома?
Ричард хотел было ответить какой-нибудь резкостью, но вдруг вспомнил Надорский замок, где свято блюли порядки святого Алана, вспомнил покрасневшие от холода руки Дейдри и сдавленный кашель сжавшейся в уголке Айрис. Вспомнил всегда суровое лицо и недовольно поджатые губы герцогини Мирабеллы и роскошь столичного особняка Алвы. Окделлы, пожертвовавшие всем ради Великой Талигойи, проиграли и теперь прозябают в нищете. Но эр Август… Он, как говорит матушка, многим пожертвовал ради победы Талигойи. Но его столичный особняк не уступает дому Алвы. А Килеан-ур-Ломбах, играющий в карты на знаменитую куртизанку?..
— Что есть величие Талигойи или мощь Талига перед лицом Создателя? — продолжил тем временем епископ. — Квентин Дорак во имя страны и собственной власти обрек многих на гибель, да пребудут их души в Рассветных Садах. — Оноре поднес руку к губам и сердцу, в ритуальном жесте отрекаясь от Леворукого, и задумчиво продолжал. — Не знаю, преступил ли он в день святой Октавии грань отделяющую малое зло от великого... Не мне судить его, ибо заповедано было святым Адрианом не ставить клейма на ближнем своем на всю жизнь его, ибо наихудший из грешников, искупив содеянное, станет вровень с праведниками. Но смогу ли я, избравший путь Милосердия, понять такой поступок?.. — Сокрушенно вздохнув, епископ погрузился в тягостное молчание.
— Ваше преосвященство, — собравшись с мыслями, Ричард выдавил из себя то единственное, что твердо вынес из бесконечных проповедей отца Маттео. — Но разве такое милосердие не потворствует врагу? Ведь прощая человеку грех вы не даете искупить его на земле, а значит в день Последнего Суда его ждет вечное закатное пламя. Нет-нет, Дорака оно и так ждет, — быстро поправился Дик, — но как же быть с другими грешниками?
Не ставь клейма на ближнем своем на всю жизнь его, ибо наихудший из грешников, искупив содеянное, станет вровень с праведниками, — твердо повторил Оноре. И глядя Дику в глаза, продолжал. — Так было заповедано святым Адрианом, герцог. Так подтвердил и Агний Милосердный. Я сокрушен гибелью невинных, — продолжил он со вздохом, — но лишь Создателю ведомо кто праведен перед ним. Что же до грешников малых… — Монах запнулся в поисках подходящий слов, но через мгновение нашел их. — Я до сих пор не верю в то, что Создатель способен судить строже, чем люди, герцог, — совершенно серьезно продолжил Преосвященный Оноре. И задумчиво проронил, — Возможно, если бы человек жил дольше, он становился бы мудрее, и если бы он не был так предан высоким словам, если бы не боялся потерять власть или показаться смешным… Дорак, укрепляя свою власть, пожертвовал невинными душами. Герцог Алва пошел против него и спас тех, кого можно было спасти. Я, смиренный слуга Создателя, подверг его дом опасности… — епископ взглянул на свои длинные тонкие пальцы, неподвижно лежащие на коленях и, указав на загадочно мерцающие в свете восходящей луны серебряный знак Милосердия, продолжал. — Мы все виновны, герцог, среди нас нет безгрешных. Но я не усомнюсь в том, что Милосердие Создателя не знает границ, и что если бы даже грехи их не имели числа, милосердие Его все равно больше. Так заповедал Иоанн Милосердный.
Ричард растерянно взъерошил себе волосы — от затылка ко лбу. Отец Маттео в таких случаях страшно злился. Дикон знал, что этот жест напоминает клирику герцога Эгмонта, с которым они, как шептались на кухне слуги, совсем не ладили. И юный герцог Окделл продолжал портить свою и без того небрежную прическу — поначалу назло, а позже жест вошел в привычку. Дику казалось, что в такие мгновения, отец все еще стоит рядом с осиротевшим сыном, оставшимся один на один против козней навозников и Ворона. Отец… В сердце Ричарда вскипели застарелые горечь и обида. Резко подавшись вперед, он с негодованием возразил духовному лицу. Епископу. Этому почти святому.

2012-07-15 в 06:34 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— Герцог Алва сотворил великое зло, а вы в своем милосердии оправдываете его! — Увидев протестующий жест Оноре, Дикон вскочил на ноги и быстро продолжал. — Вы не знаете всего, святой отец. — И вдруг он, к своему удивлению, начал сбивчиво рассказывать о смерти отца, о страданиях королевы, о бессмысленном убийстве Оскара, о затопленных бирисских деревнях — обо всем, от чего хотел защитить святого епископа, обо всей той грязи, которая отравляла душу и лишала покоя. Шквал стих так же внезапно, как и налетел. Обессилено упав на сырое бревно, Ричард молча смотрел на только что бешено жестикулировавшие руки. Теперь святой подумает, что герцог Окделл не умеет владеть собой, и не способен справиться со своими чувствами! Оноре молчал.
— Герцог Алва прекратил бойню в столице, — наконец тихо отозвался он. — И спас тех, кого не должен был спасать, герцог... — эсператистский епископ глубоко вздохнул и, развернувшись к Дику, положил руку на плечо юноши. — Вероятно, он имеет — милосердие врача, который должен вовремя отсечь зараженную руку ради спасения жизни, и способен хорошо править своим народом... Герцог Алва — не добрый человек, — спокойно констатировал Преосвященный Оноре, — но и не дурной... — запнувшись, епископ, посмотрел на затянутую тенями дорогу. — Человек, одержимый дурными страстями, недавно поступал бы иначе, — закончил Оноре. И, промолчав несколько мгновений, он тихо спросил:
— Вы... давно в его доме?
— Он взял меня оруженосцем в Фабианов день... — машинально ответил Ричард, по-прежнему не глядя на собеседника. И, обращаясь скорее к самому себе, медленно, как будто впервые, проговорил. — Каждый унар мечтал быть оруженосцем Первого маршала Талига. Он выбрал меня... Пошел против Дорака… Он не должен был делать этого. Никто не хотел брать сына мятежника... Эр Август говорит, что он поступил так из мести к моему отцу, в насмешку над людьми Чести или просто потому что был пьян...
— Но вы не заложник, — серьезно и внимательно продолжил Оноре, кивнув то ли Ричарду, то ли собственным мыслям, — для заложника вам предоставлено слишком много свободы... Быть может, он дал слово вашему отцу перед дуэлью — позаботиться о вас в случае своей победы? — епископ Ордена Милосердия совершенно не шутил, скорее, размышлял вслух, — Такие случаи бывали.
— Этого не может быть, — возмущенно воскликнул Ричард. И осекся. Все, что он знал о восстании и смерти отца, он знал со слов матери и графа Ларака, который привычно подтверждал каждое слово своей герцогини. А что если отец... Дикон вспомнил, как замялся граф Ларак, привезя в Надор страшную весть, как смущенно отвечал на вопросы герцогини. Выходит он... знал? Ричард обязательно спросит своего эра о том, как умер отец. А потом прямо спросит почему Ворон выбрал его в Фабианов день. Герцог Окделл имеет право знать об этом. Заложник? Эр Август говорил, что герцог Окделл нужен Дораку как заложник, но Ворон не ограничивал свободы своего оруженосца! Наоборот, дал денег, и… Сону! А матушка... Дик вздрогнул внезапно осознав, что Мирабелле Окделлской неведомо милосердие. Он задыхался. Юноше вдруг показалось, что все, что хотя ловкий монах и перевернул с ног на голову все, что он знал о мире, этот перевернутый мир казался правильным. Но как же так…
— Вы много говорили о милосердии, святой отец, — отчаянно цепляясь за ускользающие основы мира выдохнул Дикон, — но как же честь?! В какой цене милосердие бесчестного человека? — уже тверже спросил Ричард, как будто обретая почву под ногами.
— Что значит честь Талига перед бойней Октавианской ночи? — Резко бросил в ответ Оноре, вставая со своего места. Пастырский перстень блеснул в свете луны глазом Создателя. Ричард смутился. Глядя на епископа, чья скрытая складками сутаны фигуры казалась высеченной из какого-то неведомого камня, юноша вспомнил, как недавно сравнивал этого человека со старыми статуями из Лаик. Да, было в нем какое-то древнее величие, какое-то высшее благородство. — Что значит честь Талига перед гибелью сотен ни в чем не повинных слуг Создателя?! — Резко повторил епископ, — отвечайте, герцог!
И Ричард показал себя никудышным оруженосцем Первого маршала — он отступил. Оставил поле словесной битвы под натиском превосходящего противника. И все же… Все это было очень странно и необычно. Об этом стоило подумать. И герцог Окделл отправился спать.
Пожелав ему добрых сновидений, Преосвященный Оноре и сам подавил зевок. Однако, на сегодня его труды во имя Создателя еще не были завершены. Усилием воли стряхнув с себя усталость, епископ отправился на поиски провинившегося вечером брата Виктора. Как и предполагал Оноре, монах расположился в роще на берегу озерца. Погруженный в молитву, брат Виктор не услышал шагов своего пастыря и тот не стал отвлекать брата от молитвы. Оноре преклонил колени рядом с кающимся монахом, и в течение некоторого времени ночная тишина нарушалась лишь молитвенным шепотом двух братьев в Ожидании.
Произнеся последний «Мэратон», Виктор глубоко вздохнул, приложив левую руку к губам и к сердцу. Он медленно выходил из молитвенного забытья — обращение к Создателю, захватывая его целиком, всегда оставалось тем великим чудом и бесконечным милосердием, за которое денно и нощно хотелось благодарить Его. Во время молитвы он всегда вспоминал первого святого магнуса Иоанна, который в завещании к грядущим братьям своим в Ожидании сказал: Создатель чье милосердие бесконечно больше твоих грехов окажет великую милость тебе и наградит тебя многой благодатью. Он чувствовал эту, разлитую в воздухе благодать, но сегодня она не могла утолить смятения его души. Виктор открыл глаза и увидел коленопреклоненного епископа. Он собирался отойти, чтобы не мешать, однако Преосвященный Оноре окликнул его, не поднимая головы:
Будь благословен, брат мой, и да не хранит сердце твое тайн от Создателя нашего, — негромко и как-то даже вопросительно произнес он ритуальные слова приглашения к исповеди. Брат Виктор склонил голову и зачем-то коснулся вышитой на правом плече эмблемы ордена, будто прикосновение к грубым ниткам шитья могло вернуть ему утраченный покой.
Сердце мое открыто перед вами и Создателем, святой отец, — наконец ответил он. — Святой отец, — брат Виктор почтительно склонился перед поднявшимся епископом и, не глядя на него, продолжал. — Я согрешил. Я грешен мыслью, словом и плотью. — Произнеся ритуальные слова он запнулся, но, собравшись с мыслями, продолжил. — Душа моя исполнена горечи, отец мой. После ночи гонений Создатель покинул меня, и я не чувствую в себе милосердия... — откинувшись назад, брат монах поднял с земли ветку орешника, повертел ее в руках, подбирая слова, и, резко разломив, отбросил. — Мое сердце исполнено негодования, — сокрушенно продолжал он. И зло закончил. — Я не верю, что Создатель, в великом милосердии своем, желает примирения церквей. Отец мой, я не увидел в Талиге Света, — глухо закончил он.
Примирение паствы угодно Создателю и Свету, — устало произнес Оноре, возвращаясь к давнему спору. — Повторю, брат мой, нас разделяет не горнее, но мирское. Я говорил эти слова и Квентину Дораку, именующему себя кардиналом Талигойским, говорил их святейшему Эсперадору и повторяю сейчас. И смутившие тебя гонения — порождения мирских интриг, но не были направлены десницей Создателя… — Оноре вздрогнул, заметив краем газа блик лунного света на серебре пастырского перстня — тот как будто воссиял в подтверждение сказанных слов. Привычно сотворив жест Ожидания, епископ задумчиво продолжил. — Создатель, в бесконечном милосердии своем, даровал человеку свободу, ведь то, что не сделано добровольно, не было бы ни грехом, ни праведным поступком. А потому и наказание, и награда были бы несправедливы, если бы человек не обладал свободой воли…
— И вот как они распорядились этой свободой, — с горечью воскликнул Виктор, перебивая епископа. — «Создатель, храни Талиг!», — дрожащим от ярости голосом передразнил он, упрямо запрокинув голову. — Разве нужно было столько крови для сохранения Талига?! Да пусть отправляется в закат со своими королями, кардиналами, епископами, маршалами и их оруженосцами! Они гордятся отнятыми жизнями и смеют рассуждать о Создателе и благодати! Разве стоит хоть одна власть пролитой за нее крови?! — Монах спрятал лицо в ладонях, его плечи вздрагивали в такт сдерживаемым рыданиям. Виктор медленно выдохнул, мысленно считая до шестнадцати. Он поднял голову и глухо продолжал. — Отец, вы знаете. Я был иного мненья… — процитировал монах строку из какой-то давно, еще в той жизни забытой трагедии Дидериха. А вот припомнилась... — Простите, отец, — произнес он, будто очнувшись. — Я не вижу в своем сердце раскаяния. Лишь ненависть к убийцам и Окделлу, забывшему сыновний долг!
Рокэ Алва – щит, ниспосланный Создателем, — терпеливо проговорил Оноре. — Неужели старые обиды ослепили вас, брат мой? Вспомните, именно он остановил избиения в ту ужасную ночь. Если я в чем-то и уверен относительно Талига, так это в том, что Рокэ Алва угоден Создателю, — устало повторил Оноре. Виктор резко отпрянул назад в протестующем жесте, вся его фигура выражала сомнение в словах епископа.
— Но Рокэ Алва также и меч Талига. Карающий меч Леворукого, — резко ответил он, взмахнув руками. — Вспомните святого Адриана, — монах заговорил с жаром, торопливо — как будто боялся, что его прервут, но очень твердо, чеканя каждое слово, точно уже много раз повторял про себя эти слова. А может быть так оно и было. — Вспомните, святой Адриан писал: Объявив войну, я создаю врагов. Выковываю их и ожесточаю. И напрасно я стану уверять, что сегодняшнее насилие создаст завтра свободу, — я внедряю только насилие. С жизнью не слукавишь. Не обманешь дерево, оно потянется туда, куда его направят. Прочее — ветер слов…
— Вы обвиняете меня в суесловии, теньент, — мягко прервал его Оноре. И оба вспомнили другой разговор, в котором некогда прозвучали те же слова. Привычно прикоснувшись левой рукой к губам и сердцу, брат Виктор улыбнулся в ответ. Впервые со дня святой Октавии это была настоящая улыбка, идущая от сердца. В его карих глазах, памятью о той, мирской, жизни промелькнули искрящиеся кошки. И погасли, уступая место заполненному смирением настоящему.

2012-07-15 в 06:39 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— Простите, святой отец, — смущенно пробормотал монах. — Скорее суесловлю сам, — продолжил он с какой-то горькой усмешкой. — Помните, как десять лет назад я пришел к вам за утешением… Как потеряв родину и имя, я искал смерти… И вы, отец мой, остановили мою руку. Я всем сердцем принял предложенное мне утешение и обрел себя в милосердном Ожидании. По воле Создателя я укрылся от мира. Я ухаживал за ранеными, что уцелели после восстания Окделла. Я заботился о них из чувства эсператистского милосердия — общность судеб не тревожила тогда мою душу, и я был счастлив этим, отец мой. Я думал, что отринул суету, но… — запнувшись, он стиснул зубы. Выдохнул. И бесцветным тоном продолжил. — Но теперь мир настиг меня, святой отец. Я грешен и упорствую во грехе. Я пытался обрести Милосердие в молитве, но Создатель покинул меня… — брат Виктор резким движением повернулся к епископу и, с силой сцепив свои грубые руки, горько закончил. — Видно я исчерпал чашу Его Милосердия и излом уже приготовил последний отлив, пустеет сердце, и волна пережитого отходит к Создателю.
— Вы грешны, мой брат, — серьезно произнес Оноре. — И снова упорствуете, — задумчиво продолжил епископ. И, ободряюще протянув руку, продолжил. — Но вспомните, с каких слов начинался наш орден, брат. Создатель чье милосердие бесконечно больше твоих грехов окажет великую милость тебе и наградит тебя многой благодатью. Сомневаешься ли ты в Его милосердии?
— Нет, святой отец, — тихо ответил Виктор. Он нерешительно принял протянутую руку. И вдруг с силой вцепился в нее, как утопающий цепляется за случайно подвернувшуюся корягу. — Я не усомнюсь лишь в Его милосердии, но остальное… Вы так упорно зовете меня братом, милосердный отец, — с отчаянием в голосе вскричал он, прижимая холодную ладонь пастыря к своему разгоряченному лбу. — Как вы можете, когда во мне столько ненависти и отчаяния?!
— Я не вижу ненависти в твоем сердце, брат мой, — серьезно ответил Оноре, покачав головой в такт своим мыслям. Он положил левую руку на затылок отчаявшегося монаха и пригладил растрепавшиеся волосы. Епископ снова заговорил с той мягкой убедительностью, которую так любят растерянные дети и люди, пребывающие на закатной грани. — Я не вижу в твоем сердце ненависти, брат мой. Боль одного — не меньше боли целого мира. И любовь одного — какой бы несуразной она ни была — раскачивает звёзды. Твои слова злы, но они рождены болью — болью твоей души за то, что ты любил и болью мира, в котором так мало истиной любви. Отвечай мне и в лице моем Ему, — на этих ритуальных словах в проникновенный голос Оноре вкрались торжественные нотки, как будто подводящие итог всему сказанному. — Отвечай, какая боль терзает тебя.
Проникновенная речь епископа достигла цели — монах немного успокоился и смог собраться с мыслями. Никогда за годы служения ему не было так тяжело открыть свое сердце. Отстранив спасительные руки Преосвященного, он поднялся и сделал несколько шагов к воде. Обхватив себя за плечи, брат Виктор смотрел на темную гладь озера, которая едва угадывалась под ватным покрывалом предутреннего тумана.
— Меня терзает герцог Окделл, святой отец, — не глядя на исповедника, упрямо процедил он. — Мы возносим наши молитвы за святых детей этого рода и за их потоков. За души герцога Эгмонта и его соратников, да пребудут они в Рассветных Садах. — Левая рука монаха привычно дернулась в ритуальном жесте и вдруг застыла. Брат Виктор с сомнением посмотрел на запястье, как будто впервые увидел. Но, после недолгого колебания, жест все-таки сотворил. — Я представился ему сыном писаря, — продолжил он с едкой усмешкой. — И что же? Я стал для него в одной цене со свиньями в огороде! Если герцог Окделл соизволит заметить огород или свиней, конечно… — монах развернулся одним стремительным движением и, глядя в глаза епископа, резко закончил. — В нем нет ни любви, ни чести, отец мой.
Не ставь клейма на ближнем своем на всю жизнь его, ибо наихудший из грешников, искупив содеянное, станет вровень с праведниками, — в который раз за эту долгую ночь произнес Оноре адрианову заповедь. И, убежденно ответив на взгляд собеседника, продолжал. — Честь в сердце произносящего, сын мой. — Согласился епископ с доводами монаха. — У того, кто живет по чести, любое слово будет словом чести. Но недаром Создатель оставил свой завет людям, чтобы научить их еще и великодушию, — слегка коснувшись указательным пальцем левой пастырского перстня, Оноре посмотрел поверх головы брата Виктора на угасающие звезды. — Любви нужно найти себя, — задумчиво продолжал он, разглаживая складки своей сутаны. — Любовь, пусть даже не ведающая, что она — любовь, всегда тянется к свету, но не в силах человеческих присвоить себе свет. Герцог Окделл стремится к любви, брат мой, — спокойно закончил епископ. — И стремясь к любви он стремится к свету. Возвышая свое сердце в поисках любви, он взрастит в себе и семя чести. Наш пастырский долг помочь ему в этом.
— Вы умеете читать в сердцах, отец мой. — Брат Виктор нащупал скрытую под сутаной эсперу и сжал ее в крайней задумчивости. Его коренастая фигура в серой сутане казалась лишь более плотной частью голубоватого утреннего тумана. Монах тряхнул неопрятной шевелюрой и, прямо взглянув на Преосвященного, ответил легким тоном человека принявшего неокончательное решение. — Утром я принесу герцогу Окделлу свои извинения.
Монахи поднялись. Мир вокруг них уже был окрашен рассветным румянцем и в сиянии утренней росы казался чистым и обновленным.

—Пшла, вражье отродье! — устало надрывался правивший телегой брат Виктор. — Пшла, хромоногая кошка!
Погода испортилась внезапно. Тучи первой весенней грозы вдруг заволокли небо, и в наступившей полутьме блеск молний показался особенно ярким. Наверное, это было бы красиво — если смотреть на разворачивающуюся пляску стихии из окна теплой комнаты, например. Съежившийся под стремительно промокающим плащом, Ричард припомнил, что отец Маттео объяснял грозы гневом Создателя. Молодой человек почувствовал прилив злости к грешнику, прогневившему Создателя из-за которого добрые эсператисты вынуждены мокнуть под дождем, а также на Оноре, который, несмотря на свою болезнь, настойчиво требовал продолжать путь. Священник слег еще в тот день, когда Дикон чуть не убил отца Виктора. Юноша мысленно возблагодарил — хоть Создателя, хоть Леворукого — за отсыревший тогда порох. Он не представлял как пережил бы последние дни без этого саркастичного писаря.
Дикон мысленно вернулся в то утро, когда брат Виктор смиренно попросил простить его. Юноша был готов к этому разговору — ведь Преосвященный Оноре должен был объяснить черни ее место! Он, конечно, собирался быть великодушным и из чувства эсператистского милосердия принять извинения, но только извинения! Герцог Окделл никогда не предаст свой долг, и не подаст руки клеветнику. Да еще и сыну писаря! Однако, брат Виктор сумел подобрать нужные слова.
— Я грешен перед вами, герцог, — сказал он тогда с искреннем раскаянием в голосе. — Я поставил на вас клеймо…
Слова, после которых не подать ему руки было бы против чести. Слова, не ответь он на которые, сделали бы грешником герцога Окделла перед лицом святого Оноре. И Ричард подал руку монаху со словами:
— Благословите меня святой отец.
Они пошли к Оноре, чтобы тронуться в путь и нашли его, ослабевшего от лихорадки, рядом с погасшим костром. Преосвященный не смог подняться, но слабым голос требовал продолжать путь. Отговорить его не удалось — милосердный епископ оказался упрямее надорского мула!
— Я могу рассчитывать на вас, герцог? — спросил тогда Виктор. — Пьетро, брат наш в Ожидании, милосердный слуга Создателев, но в деятельном служении толку от него немного… — устало добавил монах. Так оно и оказалось — пока Дикон плотнее укрывал больного, стараясь защитить его от дождя, а брат Виктор клял последними словами заупрямившуюся крестьянскую клячу, которая то и дело норовила шарахнуться в сторону, испуганная раскатами грома, монашек сидел сложа руки! Юноша бросил неприязненный взгляд, на что-то бормочущего под плащом брата Пьетро. Его белые холеные руки немного дрожали от холода, перебирая мокрые четки. Но прекращать свое занятие святой отец явно не собирался. «Именно таких монахов Дидерих и сравнивал с никчемной молью!» — подумал Дик раздраженно. — «И правда моль! Совсем как в Надоре», — и юноша, чтобы отвлечься от холода и мрачных мыслей, стал представлять себе брата Пьетро, серой молью летающего по залам родового замка. Зрелище оказалось забавным, только вместо Пьетро он почему-то увидел перед мысленным взором отца Маттео. — «Тоже моль!» — рассеянно решил юноша. И, ежась в промокшей одежде, с тоской пробормотал:
— Скорей бы добраться бы до трактира.
Дни, заполненные заботами, о существовании которых герцог Окделл раньше даже и не догадывался, изменили его. И с каждым из этих дней уважение юноши к отцу Виктору все возрастало. Этот коренастый монах вездесущим голубем поспевал почти всюду — он договаривался с трактирщиками, находил лекарей и настойки для больного, но в часы отдыха в лагере почти не появлялся и заботы об устройстве ночлега, а также о больном Оноре полностью легли на плечи Ричарда. Однажды, он попытался доверить отцу Пьетро напоить больного, однако вернувшись увидел, что тот был слишком погружен в молитву, чтобы вспомнить о делах менее духовных. С тех пор герцог Окделл сам ухаживал за больным.
— Откройте, во имя Создателя! — вырвал его из раздумий голос отца Виктора, который успел остановить повозку и уже колотил в тяжелую дверь скрытого пеленой дождя строения. Дверь со скрипом отворилась и на пороге возникла черная тень. Дикон сморгнул и понял, что перед ним вовсе не порождение мрака, а лишь человек в черной сутане. «Попали в гнездовье аспидов!», — мысленно выругался юноша. Но выбирать не приходилось: Преосвященный Оноре нуждался в сухой одежде и горячем бульоне.
Теплая и светлая комната показалась бы Ричарду преддверием Рассветных Садов, если бы не ее хозяин. Олларианцы жили скромно и скромно служили, но все знают, что служат они не Создателю, а Дораку! Герцог Окделл и его спутники оказались в западне!

2012-07-15 в 06:40 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— Я — отец Дамиан, — представился аспид. — Мы рады принять в доме Создателя путников, застигнутых непогодой, — невозмутимо продолжал хозяин дома, рассматривая серое облачение нежданных гостей. Его взгляд цепко скользнул по лицам, на мгновение задержался на орденских эмблемах. Выдержав недолгую, но весьма многозначительную паузу, олларианец проговорил с нотками ехидной торжественности в голосе. — Я рад приветствовать вас под покровительством святого Адриана.
— Святой Адриан был великим человеком, — тихо, с явным трудом, ответил Преосвященный Оноре, подчеркнув последнее слово. Он был бледен, но мужественно держался на ногах, опираясь на плечо брата Пьетро. Конечно, Милосердный понимает всю нелепость этого приглашения… Надо продолжать путь! Но, к великому изумлению Дика, епископ решил остаться. — Мы, смиренные слуги Создателя, с благодарностью принимаем покровительство святого Адриана, да благословит он живущих под сенью дома сего. Мэратон.— Произнес Оноре ритуальные слова эсператистской молитвы, так неуместно прозвучавшие в этих стенах, и сотворил молитвенный жест.
— Так и будет, — серьезно подтвердил олларианец, зеркально отразив молитвенный жест Оноре. — Вы как будто нездоровы, сударь, — наконец соизволил заметить аспид и, не обращая внимания на протестующий жест Преосвященного, обратился к робко разглядывающей гостей женщине. — Жанна, проводи гостя в спальню. Моя жена позаботится о вашем спутнике, господа, — обратился он к эсператистам и Дику. — А вы тем временем можете обсохнуть у камина.
Поблагодарив священника, эсператисты воспользовались приглашением. Дику ничего не оставалось, кроме как последовать их примеру, чему он втайне был очень рад — возвращаться под холодный весенний дождь совершенно не хотелось. Молодой человек украдкой огляделся. Олларианский храм оказался небольшим, но очень уютным и даже каким-то нарядным, хотя явно бедным. Даже надорская церковь — и та выглядела богаче, хотя ее не обновляли даже при отце. Здесь же все украшения ограничивались яркими домоткаными половичками, да грубо намалеванными изображениями святого Адриана — покровителя Эпинэ, Бастарда, да его брата — ересиарха Ариана. Не желая рассматривать навозников, Дикон сосредоточил свое внимание на первом магнусе Славы, в изображении которого ему чудилось что-то знакомое. Присмотревшись, юноша вздрогнул — чертами лица святой поразительно напоминал Робера! Наверное, художник видел кого-то из Эпинэ и решил польстить дворянину, — рассеяно подумал Ричард. Лицо маркиза Эр-При на иконе смущало Дика, и вид его казался почти кощунственным. Робер — хороший человек, истинный Человек Чести, но не святой! Отменив иконописные каноны, Марагонский бастард открыл дорогу идолопоклонству, с возмущением подумал Ричард, вспомнив рассказы отца Маттео. — Нет, — решил юноша. — Оноре все-таки святой и потому не видит всей скверны мира. Только безумец может желать примирения церквей. Герцог Окделл поговорит с ним об этом и откроет ему глаза! Впрочем, — одернул себя Ричард, — после Октавианской ночи примирение невозможно. Каким бы святым ни был Оноре, он не мог не понять всю двуличность аспидов. Молодой человек отвел взгляд от изображения и уперся глазами в грубую полку с книгами в Полуденном углу комнаты. Потрепанный переплет Книги Ожидания показывал, что ею часто пользовались. Присмотревшись, Дикон также узнал «Наставления в вере» св. Ариана и «Житие св. Фабиана», которые так часто припоминали унарам в Лаик. Остальные книги молодому человеку были не знакомы, но, конечно, были насколько же лживыми, насколько и сам аспид, с преувеличенным радушием хлопотавший вокруг неожиданных визитеров.
— Вам интересно? — Дружелюбно обратился к Ричарду олларианец, заметив пристальнее внимание молодого человека. — Если хотите, можете ознакомиться с моими книгами поближе. Я люблю, когда их читают.
— Нет, — быстро ответил Дик, мысленно поморщившись. Навозничьи порядки! Даже их церковь не отличить лавки простого ремесленника! Герцог Окделл добрый эсператист и не должен проявлять интерес выдуманной бастардом ереси. Однако, с хозяином дома надо быть вежливым, — скрепя сердце подумал юноша. И, помассировав виски, выдавил. — Нет, благодарю вас, я устал с дороги.
— Как и ваши спутники, — серьезно согласился олларианец, переведя взгляд на нахохлившихся у догорающего камина эсператистов. Казалось, он потерял интерес к Дику, но юноше все время чудилось, что за ним пристально наблюдают. Он инстинктивно поежился, надеясь, что это движение если и заметят, то примут за простой озноб. Ричард не хотел демонстрировать врагу свою слабость. — Пройдемте на кухню, господа. Там гораздо теплее. — Радушно предложил отец Дамиан.
Ричард не нашел в себе сил возмутиться приглашением на кухню — мокрая одежда прилипла к телу и молодой человек действительно начинал дрожать от холода. Маленькая кухня, находившаяся по левую руку от храмовой залы, была хорошо натоплена, и в другое время здесь было бы ужасно душно, однако сейчас Дикон всем телом впитывал жар от печи, быстро прогревавший мокрую одежду. Служанка принесла подогретое вино с пряностями, выпив которое герцог Окделл наконец ощутил разливающееся по телу тепло.
— Время позднее, — небрежно заметил аспид, — а вы, конечно, устали с дороги. Служанка проводит вас в спальню.
— Смиренно благодарим Создателя и вас, отец Дамиан, за проявленное к скромным служителям Его милосердие, — проблеял отец Пьетро, сотворив молитвенный жест.
— Вы забыли святого Адриана, — иронично откликнулся монах, опуская свою кружку на грубый стол. — Поблагодарите меня или же Создателя. Этого будет довольно.

Их разместили на третьем этаже! Как учеников или нищих паломников! Возмущение Ричарда достигло предела, он устал ждать беды или предательства. К тому же Оноре разместили отдельно, на втором этаже. Дику хотелось думать, что это из уважения к сану Преосвященного, но молодой человек понимал, что высокий статус эсператистского епископа для аспида ничего не значит. Аспид, одно слово аспид! Даже мысленно Ричард не мог назвать этого человека «отцом», не говоря уже о том, чтобы произнести положенное обращение вслух. Не в силах справиться со своими сомнениями, Дик дернул за руку уже задремавшего отца Виктора. Тот ворчливо промычал нечто нечленораздельное, приоткрыв один глаз.
— Отец Виктор, — взволнованным шепотом спросил Ричард, теребя пальцами краешек одеяла. — Неужели вы будете спокойно спать в этом доме?!
— Юноша, — рыкнул священник, интонациями до боли напомнив эра Рокэ. — Я намерен спать, чего и вам желаю. Все прочее — от Леворукого!
— Но… он же… — не отставал Дик. Эсператист тяжело вздохнул и, не открывая глаз, ответил.
— Мы вручили себя покровительству святого Адриана и чести хозяина дома. Что вам нужно еще? — Устало спросил монах, натягивая на себя одеяло.
— Вы верите его… чести?! — последнее слово, сорвавшись почти фальцетом, неестественным взвизгом прозвучало в тишине засыпающего дома. Брат Пьетро повернулся во сне. Отец Виктор снова вздохнул и раздраженно-усталым тоном человека, вынужденного объяснять очевидные вещи, ответил:
— Его. Или, если угодно, вашей. — И, поворачиваясь спиной к Дику, отрезал. — Честь благородного мужа подобна ветру, герцог Окделл. Честь низкого человека подобна траве. Трава наклоняется туда, куда дует ветер. Подумайте об этом, если уж не желаете спать.
Ричард ошеломленно замолчал. Он хотел было переспросить отца Виктора, но тот уже провалился в сон.
Дикон долго не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок. Он не мог понять своих спутников, которые могли спокойно отдыхать в логове врага! Он снова и снова мысленно возвращался к словам отца Виктора о чести, но все попытки собраться и подумать разбивалось о другую мысль — это же враг! Враг, значит у него нет чести! Враг, значит ему нельзя доверять! Но монахи бросили своего епископа на произвол судьбы. В логове врага! На другом этаже! Они могли бы настоять чтобы им позволили помолиться о здоровье захворавшего брата у его постели — даже аспид не помешал бы. Но нет — они спят! Они боятся? Да, конечно, ведь и в Октавианскую ночь… Ричард вспомнил как Наль привел монахов в дом Алвы и тут ему показалось, что мир сошел с ума. Мысли бешенными кошками заскакали по кругу хаотично разбегаясь и снова встречаясь в одной точке — Алва тоже был для них врагом. И Ричард. Тоже. Нет-нет, ведь Оноре сам сказал, что они молятся за души Эгмонта и его соратников… Но он — не Эгмонт… Он служит убийце отца! Принеся клятву оруженосца он, Ричард, принял бой Авы, его честь, его жизнь — как свои! Нет! Оноре не может так думать, иначе не попросил бы герцога Окделла проводить его! Или может?..
Ричард обхватил голову руками и сильно сжал, надеясь, что мысли затихнут и угомонятся. Он долго просидел в этой позе, но успокоиться так и не смог — мысли упорно возвращались к одной точке — враг. Он — враг. И Оноре поверил. Врагу. А ведь когда под стенами особняка Алва бушевали лигисты, я злился на Наля за то, что он привел эсператистов ко мне… — с запоздалым сожалением припомнил Дикон. — Поняли ли они? — С этой мыслью Ричард провалился в тревожный сон.

2012-07-15 в 06:42 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
По улицам Олларии верхом на козле скачет Оскар Феншо-Тримэйн.
— Оскар… ты...! — Сдавленно бормочет Дик, но слова застревают у него в горле — молодой человек замечает, что Оскар бесплотен. Он — часть серой туманной волны, захлестывающей город. Она не наползает, как положено туману, это шторм. — Пусть Четыре Волны унесут злые проклятия, сколько бы их ни было… — почему-то шепчет Дик первые сова Четвертного Заговора. Пронзительно взвизгнув — как от боли! — серое море отступает и юноше удается набрать полную грудь воздуха. — Возвращайтесь в свою могилу, генерал! — Резко бросает герцог Окделл. Оскар растворяется в съежившемся мареве. Из-за спины доносится издевательский смех. Юноша оборачивается и видит перед собой укоризненное лицо эра Августа. В глазах кансильера Талига плещется… та же серая муть, что и вокруг! Дик трясет головой, отгоняя наваждение.
— Так-то ты встречаешь друзей, Ричард, — сокрушенно качает головой граф Штанцлер. — Оскар — твой родич и истинный Человек Чести! Ты убил его еще раз! — голос набирает силу и жесткость обвиняющего тона заставляет Дика съежиться, но тут он замечает вновь окрепший серый прибой, предательски подступающий к ногам.
Пусть Четыре Ветра разгонят тучи, сколько б их ни было… — машинально шепчет Ричард. Что за чушь он несет?! Он должен ответить кансильеру, ведь тот не понял, не увидел! Ему нужно сказать… Дик поднимает глаза, но эр Август исчез. Нужно пойти на улицу ювелиров, — решает Дик. Ведь там — карас из меча Раканов. Он должен спасти камень! Он должен найти эра… Конечно, он должен найти эра Рокэ! — Ричард оглядывается. И видит Оноре, преследуемого разъяренной толпой. Лигисты почти скрыты за серой мглой, но… Серые сутаны эсператистов как будто сияют предвечным светом творения! Или нет, не сутаны, — вдруг понял Ричард. — Сияют орденские эмблемы и пастырский перстень епископа! А вот черная сутана вожака лигистов кажется… серой? Дик окидывает взглядом толпу. Окделлы не оставят невинных без защиты! И все-таки — бой безнадежен… Или?
Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы врагов, сколько б их ни было, — недоверчиво произносит Дик и лигисты рассыпаются под ударами молний. Кажется их действительно четыре, — с изумлением замечает юноша.
— Демонское отродье, замочишь ли ты наконец?! — Слышит юноша гневный голос отца Маттео. Но чем же он так возмущен? Ведь довести надорского монаха до гнева почти невозможно — он бесцветен, как моль, которой наполнен замок. Заговор? Его злит заговор? Конечно! Ведь он так ругался на старую Нэн! И матушка с ним… И герцог Окделл, собрав всю свою злость, все застарелые обиды с силой выплескивает на монаха завершение заклятия.
Пусть Четыре Скалы защитят от чужих стрел, сколько б их ни было. — Он —герцог Окделл и он имеет право на легенды своего Дома и силу старых заклятий. Жаль только, что он почти не знает о них… Внезапно до Дика доносится топот копыт и только сейчас он содрогается, понимая какая жуткая тишина окружала его. Топот неровен, лошадь явно потеряла подкову. Нужно найти ее, — понимает Ричард. Из тумана — теперь это просто туман… и дым — где-то пожар! — выныривает духовник из Лаик. неровный стук копыт резко стихает — так резко, что юноша усомнился — а не примерещилось ли ему. Он набирает побольше воздуха в грудь, чтобы отправить этого аспида к уже исчезнувшему собрату, но вдруг замечает, что вокруг отца Германа нет серого! Наоборот, его черная сутана как будто излучает свет!
Их четверо. Всегда четверо. Навечно четверо, но сердце должно быть одно. Сердце Зверя, глядящего в Закат. — Произносит отец Герман старый девиз с меча Раканов, подчеркивая каждое слово. Откуда он знает?! — Вы приняли это сердцем, герцог Окделл. — продолжает олларианец. — Примите же и разумом.
Ричард проснулся и понял, что спал очень долго. Эсператисты уже ушли и, наверное, были внизу или у постели Преосвященного. Герцог Окделл поднялся и с удивлением ощутил усталость во всем теле. Впрочем, он все равно чувствовал себя обновленным. Юноша подошел к крошечному мансардному окну и всмотрелся в яркие краски утра. День обещал быть радостным и по-настоящему весенним. Только теперь Ричард почувствовал Юг — в Надоре весной не бывает таких красок. Герцог Окделл быстро оделся и отправился на поиски своих спутников.
Спустившись на первый этаж, Дикон оказался перед двумя дверьми. Смутно припомнив деревенские церквушки, попадавшиеся ему во врем похода в Варасту, Ричард сообразил, что одна из них должна вести в храмовое помещение, а другая — в кухню. Кажется, кухня должна быть слева, — смутно припомнил юноша и осторожно толкнул выбранную дверь. Та неприветливо заскрипела, но все-таки отворилась, и Ричард понял, что не ошибся. В кухне, часть которой была отведена под столовую, он обнаружил своих спутников за длинным крестьянским столом и аспида, сидевшего во главе.
Оноре был очень бледен, и его лицо почти сливалось с цветом сутаны, но Ричард был ужасно рад видеть его на ногах — пусть и ослабевшего от болезни. Сейчас Преосвященный ничем не напоминал человека из сна, озаренного сиянием Создателя, но солнечный свет, приветливо льющийся из окон, прогонял грустные мысли. Лишь мрачная сутана аспида портила это яркое утро. Несмотря на предательский скрип двери, вошедшего Ричарда заметил разве что отец Виктор — Пьетро перебирал свои четки, уткнувшись глазами в пол, а Преосвященный о чем-то тихо беседовал с олларианцем. Дикон подошел к столу.
— Доброго утра, герцог Окделл, — соизволил заметить юношу аспид, неохотно прерывая беседу. Он поднял на Ричарда свои насмешливые черные глаза (такие неуместные у слуги Создателя!) и жестом предложил Дику присоединиться к завтраку или, скорее, раннему обеду. — Вы поздно, сын мой, — продолжал он, прихлебывая шадди из маленькой глиняной кружечки.
— Простите, сударь, — пробормотал Ричард, быстро и несколько неуклюже усаживаясь. Только опустившись на стул молодой человек понял, что совершил ошибку— нужно было обойти стол вокруг и сесть рядом с отцом Виктором — тогда он мг бы смотреть в окно. Теперь же оставалось лишь буравить взглядом стены или не поднимать глаз от тарелки! Разговаривать с аспидом ему совершенно не хотелось. «Проклятые южане! — мысленно выругался Ричард, чувствуя себя ужасно неловко — у него никогда не получалось быстро придумать достойный ответ. Оставалось излить раздражение на ни в чем неповинный напиток. — Как можно пить эту горькую бурду?!».
— Боюсь, что до начала службы времени осталось совсем немного, — заявил не подозревающий о посылаемых Диком проклятиях олларианец, одним глотком допивая свой шадди. Казалось, он вообще забыл о существовании Ричарда, вновь сосредоточив свое внимание на Оноре. — Сударь, — чуть помедлив, обратился аспид к Преосвященному, — если вы сочтете для себя возможным обратиться к моей пастве, то я уступлю вам проповедническую кафедру после Полуденной службы.
«Вот, кошкин сын!», — пронеслось в голове Ричарда. Молодой человек, сжимая кулаки, изо всех сил сдерживал рвущуюся наружу ярость. Он успел привязаться к Оноре и слушать как тому делают настолько оскорбительные предложения было тяжело. — «Позволит ли милосердный епископ вмешаться? Нет, вряд ли», — понял Ричард, заметив как Преосвященный подался вперед. — «Он же сейчас согласится!» — с ужасом догадался Дикон. — «Но почему?».
— Это честь для меня, — серьезно ответил Оноре. — Благодарю вас, отец Дамиан. Вас, и Создателя, направившего вашу руку.
Оба священника зеркально отразили молитвенный жест. Внимательно наблюдавший за нами Ричард вздрогнул — ему на мгновение показалось, что руки двух священников движутся так слажено, как могут двигаться лишь части одного тела. Он моргнул, отгоняя наваждение.
— Мне нужно приготовить храм к службе, — бросил аспид, поднимаясь из-за стола. — Жду вас в полдень.
Олларианец вышел и Ричард, ненавидя и, в глубине души, немного побиваясь повисшего молчания, быстро спросил:
— Ваше Преосвященство, почему вы согласились?! Почему? — Дику показалось, что в глазах отца Виктора промелькнуло одобрение. Во всяком случае, молодому человеку хотелось так думать. Он попытался поймать взгляд этого коренастого эсператиста, но тот серьезно и, как всегда, немного ехидно видом смотрел лишь на епископа. Герцог Окделл перевел взгляд на Оноре.
— Создатель направил нас в Талиг во имя примирения детей Его, — сурово ответил епископ, поймав взгляд Ричарда. Юноша поежился под этим взглядом, в котором, казалось, сосредоточилось все то сияние, которое он видел во сне. Дик смутно припомнил события, предшествовавшие Октавианской ночи. Вспоминалось с трудом — тогда он, занятый поисками Марианны, почти не обратил внимания ни на содержание злополучного диспута, ни на его цель. Теперь молодой человек жалел об этом. Ричард вдруг вспомнил о своих вчерашних сомнениях и догадках. Молодой человек нерешительно покрутил в руках грубую чашку и решился задать вслух этот мучительный для себя вопрос.
— Ваше Преосвященство, когда Наль… — Дикон едва запнулся, подбирая слова, но тут же продолжил. — Когда мой кузен привел вас в дом герцога Алвы — был ли для вас этот дом домом врага? — «И был ли я вам врагом» — он не решился закончить. Ричард мысленно поморщился, заданный вслух вопрос теперь казался ему детским и очень беспомощным. В сказанных словах не было ничего от уверенного в себе молодого военного. В мыслях они звучали совсем иначе. Но Оноре не засмеялся и даже не улыбнулся. Кажется он собирался ответить, но повисшую над столом задумчивую тишину прорезал другой голос.
— У детей Создателя есть лишь один Враг, — медленно произнес отец Виктор, с видом человека, внезапно осознавшего очевидное, и не понимающего теперь, как можно было ранее этого не замечать. Напряженный взгляд монаха был устремлен в открытое окно, поверх головы Ричарда. Дикон, не выдержав, обернулся. Молодой человек уперся взглядом в яркое весеннее небо, почти белое в лучах подступающего полудня. Южное небо — на севере не бывает такой легкой, призрачной белизны, почти прозрачного солнца, — зачаровано подумал он.

2012-07-15 в 06:44 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— Брат Виктор прав, — проговорил Оноре, возвращая Ричарда обратно в комнату, за грубый стол в доме олларианца. — Все, что ни есть в мире — от Создателя. Вслушивающийся в подлинную устремленность своего сердца творит Его волю, — размеренно и привычно процитировал Преосвященный Эсператию. — Слова разноречивы, герцог, — продолжал он задумчиво. — Тысячи разных уст произносят сотни тысяч разных слов, и все они значат то, что значат... есть слова закона, есть слова любви, есть слова молитвы и слова повеления, есть слова приговора и слова исцеления, и нередко это одни и те же слова. С которых начинается много разных дел... но есть ли дыхание Создателя в словах, узнается по тому, сколько доброты в сердце того, кто их произносит… Но полдень близок! — Вдруг будто бы очнулся Преосвященный. — Идемте, братья. Восславим Создателя, ибо близится Час Возвращения Его.
Эсператисты поднялись, и Ричард последовал их примеру. Он пока не совсем понимал почему Оноре считает возможным участвовать в олларианской службе, но… Но святой Оноре… Почти святой… В этот раз герцог Окделл будет слушать проповедь более внимательно и действительно попробует понять.

Скромная олларианская служба шла своим чередом. Жители близлежащей деревушки чинно расселись на скамьях и во все глаза рассматривали гостей. Вознесение хвалы Создателю мало интересовало этих людей: независимо от того славить ли Его на Талиг или на мертвом древнем языке, Создатель не посещал этой деревушки, а если и посещал, то остался неузнанным. Об этом не посудачишь на крылечке с соседкой или в трактире за кружкой молодого вина. Эсператистские монахи да еще и, если верить проезжавшим давеча коробейникам, отравители вызывали гораздо больший интерес, чем привычные, набившие оскомину, молитвы. Служба закончилась, и настал час проповеди. Оноре поднялся на кафедру, и воцарилась такая тишина, что, казалось, выражение «благоговейное молчание» не могло бы найти лучшего применения. Преосвященный, слегка закусив губу и чуть подавшись вперед, несколько мгновений рассматривал собравшихся. Его взгляд завораживал. Это был взгляд святого и проповедника, сквозь легкое отрешение которого приходит в мир едва слышимая музыка Рассветных садов. Это был взгляд человека и брата, которому по-настоящему дороги сидящие перед ним люди. Люди, на которых он смотрит с таким доброжелательным вниманием, с таким искренним теплом и участием. Взгляд скользит по лицам и время застывает — как будто человек, стоящий на возвышении, вбирает в себя обращенные к нему взгляды и возносит их ввысь, на высоту кафедры или еще выше — в поднебесье, ближе к Создателю.
Оноре встретился глазами с Ричардом, и молодому человеку вдруг показалось, что эти глаза смотрят и смотрели со дня сотворения мира, что были всегда — такая в них безмерная глубина и всепонимающее ободрение. Лицо Преосвященного оставалось отрешенным, но губы, будто бы жившие своей жизнью, тепло улыбались. Этот магнетический взгляд притягивал, поднимал на поверхность из самых сокровенных тайников души то, скрытое, что каждый хранит только для себя, то трепетное, бесценное и хрупкое, что так легко разрушить или опошлить. Этот взгляд клинком взрезал страхи и надежды верующих, очищая их, как хирург очищает рану, от слоя привычки и повседневности, заставляя прекрасное выглядеть еще более прекрасным, а уродливое — более уродливым. Казалось, что целительная острота взгляда Преосвященного обнажает саму суть каждого, а теплота его ободряющей улыбки озаряет кристаллы душ паствы светом веры епископа. Напряжение публики достигло апогея, и в этот миг Оноре с проникновенной силой убеждения бросил в толпу слово:
— Проснитесь! — Преосвященный резко подался вперед, как будто бросая вместе с этим слово всего себя. И замер. Вместе с ним замерли и собравшиеся. Голос Оноре пролетел над залом и как будто отразился от стен, вернувшись к оратору, и снова проплыл под потолком, заполняя собой пространство комнаты. Наступило замешательство. Все выжидающе смотрели на Агарисского епископа, а тот изучал лица верующих, как будто запоминая и выделяя каждое из них.
— Братья мои, — наконец продолжил Оноре. — Души человеческие погружены в сон. Причина этого сна — смертный грех. Каждый из нас грешен перед лицом Создателя, каждый знает за собой смертный грех. Пробудите же ваши души! Не сверши насилия ни над духом, ни над разумом, ни над плотью ближнего своего, — заповедал святой Адриан. А я добавлю: и над своими тоже.
Епископ говорил очень проникновенно и совершенно не так, как говорили эсператисты! Ричард невольно вспомнил отца Маттео и заезжавших изредка в Надор проповедников. Они грозили закатными муками, пугали кознями Леворукого. Оноре же говорил совсем о другом! Он говорил о любви, а не о наказании, и как говорил! Так не говорили эсператисты и так не говорили олларианцы. Преосвященный говорил простыми, понятными и близкими каждому, словами и говорил так, что сложное казалось простым, и простым действительно становилось, ибо когда вера захватывает человека целиком, Абсолют Создателя становится причиной и следствием, не требуя понимания, и понимания не требует Асболют Его Милосердия — оно просто есть, как есть мир и человек в этом мире. Проповедь Преосвященного ощущалась не столько звучащими вслух словами, сколько льющимся с высоты кафедры благословенным потоком, обволакивающим соприкосновением и единением душ. И Ричарду казалось, что Оноре обращается только к нему, что кроме них двоих нет никого в целом мире. В сознание молодого человека врезались слова:
Каждый для меня хранитель сокровища, я чту сокровище в каждом, и в этом моя справедливость. Чту я и самого себя. В нищем теплится тот же свет, что и в богатом, но его едва видно. Справедливо видеть в каждом путь и повозку. Моё милосердие в том, чтобы каждый сбылся.
Ричард не понял, что проповедь закончилась, и не заметил бы ее окончания, если бы сорвавшиеся с места в едином порыве верующие не повлекли его к спустившемуся с кафедры Оноре за благословением. Он пришел в себя лишь ощутив на пылающем лбу прохладу тонких пальцев Преосвященного. Его тут же оттеснили крестьяне, желающие коснуться проповедника, получить его благословение и ободрение. Ричард не стал возражать. Его переполняло какое-то странное незнакомое чувство, требовавшее выхода. Дик хотел побыть один. Молодой человек осторожно, будто бы боясь расплескать переполненный сосуд своей души, выбрался на улицу и, добравшись до старой яблони, стоящей чуть в стороне от дороги, опустился на землю. Сквозь белые цветы Ричард видел яркую глубину неба, которое, казалось, отражало возрожденную и обновленную чистоту его души.
Ричард не смог бы сказать сколько времени он провел под сенью цветущей яблони. А в Надоре в это время только раскрываются первые листочки. В Надоре холоднее, туда многое приходит с запозданием. А многое — не приходит вообще: старый замок не умеет хранить тепло. Интересно, он когда-то умел? Умели ли там когда-либо любить так, как любит Оноре? Пролетела бабочка. Кажется первая из увиденных им в эту весну. Невольно залюбовавшись трепетом ее белых крылышек, Ричард попытался вспомнить те, уже подзабытые времена — до. До опалы, до поражения, до смерти отца... Ему кажется или тогда в замке было теплее, и безысходность не сквозила из каждого угла? Что было иначе, ярче и светлее, а не так, как сейчас. Надорские будни с пугающей четкостью всплыли в памяти. Серая моль, недовольно поджатые губы матушки, удушающая пыльность ее свитских дам, кислое лицо отца Маттео... Такие хрупкие Айрис, Эдит и Дейдри будут гнить там до самого замужества. Они не могут уехать в Лаик, им остается только ждать… Смешно подумать — когда-то он мечтал там остаться… И вернулся бы из Лаик. И сгнил бы в Надоре, — поежился Ричард, — сгнил бы заживо, если бы не эр Рокэ… Не было бы ни ордена, ни Катари… Жаль, что у сестер такого выхода нет. — Ричард сорвал травинку и задумчиво покрутил ее, пропуская между пальцами. Зеленая и еще совсем юная, травинка послушно гнулась в его руках. Чуть позже, к Летним Скалам или даже к Весенним Молниям эта трава напитается соком земли, и о ее края можно будет порезаться, но пока что она еще совсем нежна и не ранит… — Но как же сестры? Неужели они так и увянут в Надоре до замужества. Замужества? Но ведь они ни с кем не помолвлены! — Эта догадка осенила Ричарда внезапно и даже немного оглушила. Герцог Окделл выпрямился в глубокой задумчивости. — Но… почему? Как такое могло быть? Неужели отец был так занят подготовкой к восстанию? Нет, — покачав головой отогнал Ричард мелькнувшую мысль. — Не может быть, ведь помолвки среди высшей знати происходят в колыбели! — Герцог Окделл растер травинку своими сильными пальцами и поднес их к лицу, вдыхая запах земляных соков и солнца. Он был растерян. — Надо спросить у матушки, может быть помолвки держались в тайне? — подумал он, пытаясь найти хоть какое-то объяснение. — Но… Почему?
— Герцог Окделл, — донесся до него нетерпеливый голос. Отец Виктор. И, видимо, зовет не в первый раз. Ричард встряхнул головой, отвлекаясь от назойливых мыслей, и медленно встал.
— Здравствуйте, отец Виктор, — он все еще несколько рассеянно поприветствовал священника, невпопад отметив, что знак Милосердия на сутане эсператиста немного истрепался. — Надо пристроить сестер ко двору! — внезапно понял Дикон. — Герцогини Окделл должны блистать в высшем свете, должны занять в обществе достойное их положение! Они тоже должны сбыться! И он, Ричард, как глава Дома, поможет им в этом!
— …вы слышите меня? — ворвался в мысли Ричарда голос отца Виктора. Дикон снова вздрогнул от неожиданности и перевел вопросительный взгляд на священника.
— Неужели вы не знаете, что человек, мечтающей под яблоней, открывает свое сердце Леворукому, — насмешливо спросил отец Виктор, чуть прищурившись глядя на Ричарда. — Или в Надоре уже забыли древние поверья? — Монах махнул рукой, призывая молодого человека идти следом. Дикон хотел было возразить, но ведь послать за ним мог и Преосвященный! Вздохнув, юноша потрусил за отцом Виктором. Какое-то время они шли в молчании.

2012-07-15 в 06:47 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— А что за поверье? — не выдержав, спросил Дик в спину эсператиста.
— Поверье? — На ходу переспросил тот, не сразу поняв о чем его спрашивают. Но быстро вспомнил. — А-а, яблоня! — чуть замедлив шаг, протянул отец Виктор задумчивым и даже каким-то грустным голосом. Обернувшись, он, не глядя на собеседника, с легкой улыбкой ответил. — На севере ее раньше связывали с одним из древних демонов. Особенно в пору цветения... Говорят, в деревнях и сегодня еще принято танцевать под яблоней, задабривая духов. Но… Не берите в голову, герцог Окделл, — вдруг отмахнулся он, как бы опомнившись и пытаясь прогнать сказанные слова или невысказанные мысли. Эсператист взглянул через голову Ричарда на яблоню и, помолчав несколько мгновений, заговорил снова. — Это старое суеверие, — бесстрастным тоном произнес отец Виктор. — Оно, конечно, противно Создателю, — твердо продолжил он. И решительно закончил. — Идемте, отец Дамиан ждет вас.
Аспид? Интересно, что ему понадобилось, — задумался Ричард, отводя взгляд от яблони. — Впрочем, не все ли равно? Аспид он и есть аспид, говорят же среди Людей Чести «что донес, что исповедался». Погрузившись в свои мысли, молодой человек не заметил как они вошли на церковный двор, и как отец Виктор куда-то ушел, негромко попрощавшись.

— Герцог Окделл? — Ричард обернулся и, увидев приближающегося аспида, изобразил приветливую улыбку.
— Доброго дня, отец Дамиан, — вежливо поприветствовал он олларианца. Скрывая замешательство, молодой человек расправил плащ. Интересно, что ему надо?
— У меня для вас послание, — с невозмутимым видом огорошил Дикона священник. — От Его Высокопреосвященства Сильвестра, — припечатал он, с ироничной усмешкой наблюдая за сменой эмоций на лице молодого герцога Окделла. Ричард только теперь заметил изящный футляр для писем с угрожающей и тревожной большой алой печатью в цепких руках олларианца. — Вы действительно почти не умеете скрывать своих чувств, — насмешливо заметил отец Дамиан. — Ах, молодость… — Задумчиво протянул он и, небрежно передав Дику футляр, совершенно другим тоном добавил. — Завтра я жду вашего ответа. Воспользуйтесь тем же футляром.
Чуть обозначив церемонный наклон головы, служитель королевской канцелярии удалился, оставив молодого человека в полной растерянности. Ричард смотрел на тревожащую алую печать со знаком кардинала Талига, на этот футляр, переданный ему лично в руки, так нелепо выглядящий этих руках. Не решаясь сорвать печать, и все еще не веря, что письмо и в самом деле адресовано ему, Ричард рассматривал узоры из цветов и трав, покрывавшие этот злосчастный футляр. В переплетении ветвей Дику чудилось шевеление ядовитых змей. Вздрогнув, он поморщился и сказал себе, что это недалеко от истины — ведь и великий Дидерих говорил, что пером можно убить вернее, чем мечом. «А уж когда это перо оказывается в руках Дорака… — невесело проворчал про себя молодой человек. — «Наверное пером можно и отразить удар», — подумал Ричард, пытаясь как-то привести мысли в порядок. Получалось плохо. Руки молодого человека едва заметно дрожали. «Что в этом письме? Приказ возвращаться в столицу? Приговор? А может быть письмо пропитано ядом и прочитавший его непременно умрет?» Устав от неизвестности и мрачных мыслей, Ричард резким движением открыл футляр и безо всякого почтения вытряхнул его содержимое на траву. Два листа, приложенные один к другому, но неуловимо различные, выкатились на землю. Нахмурившись, Ричард поднял один из них и, расправив, прочел:

«399 К.С. Весенних Волн, 8й день. Предъявитель сего сопровождает представителя Эсператитской Церкви Оноре из Милосердия на пути в Олларию или же в Агарис по воле Его Величества и во благо Талига. Служителям Церкви Ожидания предписывается оказать посольству возможную поддержку и содействие.
Сильвестр, кардинал Талигойский и Бергмаркский».


Сопровождает? По воле Его Величества и во благо Талига? Дикон, недоуменно закусив губу, помотал головой и крепко зажмурился. Он открыл глаза, но лист никуда не делся, все те же буквы ядовитыми строчками плясали на дорогой бумаге, завершаясь собственноручной подписью кардинала. Собственноручной ли? Дик вспомнил, что никогда не видела почерка Дорака. Может быть это ловушка? Юноша вернул письмо в футляр и поднял с земли второй лист, в надежде, что тот что-нибудь прояснит. И снова вздрогнул — на печати второго письма раскинул крылья знакомый ворон. Быстро открыв письмо, Ричард впился взглядом в четкие строки. Письмо оказалось кротким.

«20й день Весенних Ветров 399 К.С.
Моему оруженосцу, герцогу Окделлу.
Сударь, вам предписывается находиться при епископе Оноре и обеспечивать его безопасность до получения дальнейших распоряжений.
Рокэ, герцог Алва. Первый маршал Талига».


Обеспечивать безопасность? 20 Весенних Ветров! Ведь именно в этот день они покинули столицу! Дикон снова вытряхнул письмо Дорака из футляра. «На пути в Олларию или же в Агарис»? Он, что, должен убедить Преосвященного вернуться? Нет-нет, это западня. На днях они продолжат путь в Агарис и расстанутся на границе. Вдруг Ричард понял, что не хочет этого расставания. Оноре был так добр, в нем было столько тепла — разве можно просто расстаться на границе и никогда больше не увидеть его? Пойти в монахи? Нет-нет, герцог Окделл не может оставить свой Дом. Но ведь Преосвященный смог… Но у него был брат… А думал ли об этом Милосердный? Ричард припомнил беседу с епископом — в тот день, после ссоры с отцом Виктором (как давно это было!). Как Оноре сказал тогда? «Я мог бы унаследовать герцогский венец, но должен был стать тем, кем стал»? Должен… «Моё милосердие в том, чтобы каждый сбылся», — припомнил Дик поразившие его слова недавней проповеди епископа. Оноре — сбылся. А он, Ричард? Как он должен сбыться, кем он должен быть? Молодой человек устало взъерошил свои волосы. Он — нет отец, как бы ни хотела матушка видеть в Ричарде лишь сына и наследника Эгмонта, Дик— не Эгмонт. Человек Чести? Но он предложил свою службу Ворону и сейчас исполняет волю Дорака! Эр Август этого не простит. А если простит? Почему же только Ворон не побоялся принять присягу опального герцога в Фабианов день? Люди Чести не захотели пойти против Дорака. Им нет никакого дела до души и судьбы герцога Окделла, до будущего Надора! Они же предали его! — внезапно понял Ричард и резко выпрямился. Килеан-ур-Ломбах, Человек Чести. Он взял в оруженосцы Эстебана! Эстебана! Который обманом выудил в игре родовой перстень! А эр Рокэ… Он же спас меня от бесчестия! — внезапно понял Ричард. Ему вдруг стало ясно, что с Оноре придется расстаться на границе. Эта ясность немного пугала, но… Но Ричард, герцог Окделл должен сбыться.

Вернувшись в их общую комнатушку на третьем этаже, остаток дня Дикон провел как в тумане. Письмо Дорака, приказ Алвы, проповедь Оноре, воспоминания о Надоре и столице смешались в одну тревожащую пелену. В этой мгле не было ориентиров, только неверная, скользкая тропа под ногами и… Пятна! Грязно-бурые разводы. Ричард пытался сосредоточиться на чем-то другом, пытался перечитывать письма, пытался листать книгу Ожидания — но ничего не помогало. В отчаянии молодой человек плеснул себе в лицо холодной водой. Серый туман как будто немного рассеялся, но, потом вдруг оказалось, что он просто уплотнился. Ричард устало бросился на кровать, но стало еще хуже — туман приобретал форму, захватывая сознание и подчиняя себе воображение. Перед глазами юноши из серой мглы проступало нечто, напоминающее призрачный коридор. Грязно-бурые пятна переместились на стены. Коридор тянулся в обе стороны насколько хватало глаз. Ричард растерянно посмотрел сперва в одну сторону, потом в другу. Молодой человек колебался, не зная каким путем можно выбраться отсюда и поскорее — призрачные стены давили и угнетали. Внезапно где-то вдали ему почудились голоса. Ричард прислушался, пытясб определить источник звука. Справа. Справа явственно звучал голос эрэа Мирабеллы, которая, ровным тоном, выражавшим у нее крайнюю степень одобрения, за что-то хвалила сына. Дикон не мог расслышать слов. Он уже было сделал шаг в ту сторону, как вдруг до него донесся слабый, едва различимый и почти уже позабытый голос отца. Слева. Из царства мертвых? Из… Заката?

2012-07-15 в 06:52 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
«Я же сплю», — решительно напомнил себе Ричард. — «Сплю! И вся эта пакость мне снится!».
Это рассуждение успокоило молодого человека. Оглядевшись в последний раз, он решился и быстро пошел, почти побежал, налево — голос отца манил его. Герцог Окделл не хотел видеть матушку и… Он еще успеет помириться с ней. А отец… Отец явился ему в ту странную ночь в Лаик и… И Ричард не догнал его. Но теперь он успеет. Должен успеть.
Коридор постепенно расширялся, и Ричард внезапно понял, что раздражавшие его пятна остались позади. Задыхаясь от бега, Дикон вылетел из пещеры и застыл как вкопанный. Перед ним, насколько хватало глаз, стремились ввысь острые скалы — гораздо более высокие, чем все те, которые ему доводилось видеть: даже пики Сагранны казались теперь не более чем холмами, и уж конечно не шли ни в какое сравнение с этой бесконечной, захватывающей дух, высотой. Серое марево исчезло. В багряном сиянии заката пики скал казались почти черными — здесь не было места серому, слишком ярко светило заходящее солнце, слишком твердо отражали его старые скалы. Посмотрев под ноги, Ричард едва сдержал крик ужаса — выбежав из пещеры, он оказался на небольшом уступе, опасно нависающем над пропастью.
До его слуха донесся едва уловимый рокот — скалы роптали. Скалы недовольны вторжением чужака. Смертного. Человека. Карниз под ногами начал осыпаться. Ричард в отчаянии бросился было назад, в пещеру, но уперся взглядом в бурую поверхность камня — никакой пещеры за спиной не было. Ни трещинки, ни выбоины — ничего. Он закрыл глаза и прижался к скале, всеми силами стараясь забыть о крошащемся под ногами уступе, и мысленно сосчитал до шестнадцати, стараясь успокоиться. Отдышавшись, Ричард снова открыл глаза. Огляделся. Его обезумевший от напряжения взгляд выхватил незамеченную ранее тропу, змеившуюся между острыми громадами камней насколько хватало глаз. О том, чтобы подняться по ней не могло быть и речи — слишком уж крутой она была и слишком уж опасно петляла. Разве что бакранские козлы смогли бы преодолеть влажные от вечерней росы уступы. Да и они едва ли. Покачав головой, Ричард осмотрелся снова. Ничего. Алва учил его подниматься по отвесным стенам, но здесь не было ни веревки, ни кинжала. Герцог Окделл в отчаянии лихорадочно шарил глазами вокруг в поисках спасения. Уступ осыпался. Еще мгновение — и он рухнет в пропасть, вместе с незадачливым мальчишкой, поддавшимся собственным грезам. Вдруг, посреди рокочущего камнепада, перед ним возник вепрь, утопающий в золотом сиянии. Откуда? Как? Но раздумывать было некогда, и Ричард, запрыгнул к нему на спину. Руки как будто пронзило сотнями осколков, но разжать их не было никакой возможности — вепрь резкими скачками летел вверх по тропе, разливая вокруг золотое сияние. Создатель, как же это было прекрасно! Ричард почти забыл о боли, сливаясь с золотым вепрем в единое целое.
Он почти не заметил как закончился подъем и как скалы остались внизу, сменившись огромным плато. В Ричарда глазах плясали багряные и золотые всполохи. А где-то там, вдалеке, почти за гранью восприятия из земли вырастала огромная черная башня. В башне его ждали, на него надеялись, его место было там, но как же далеко эта башня и красное солнце над ней! Руки слабели. Мокрые пальцы скользили по влажной голове золотого вепря, оставляя багровые следы. Скользили? Это же кровь, текущая из израненных ладоней! Вокруг искрило алым и золотым Молнии? Пламя? Ему не удержаться, понял Ричард. Он уже соскальзывал со спины вепря, не отрывая взгляд от алого солнца над черной площадкой. Солнца или сердца…Огромное сердце, подвешенное на четырех цепях и вопреки всему живое, бьющееся, трепетное. Сердце, в которое вонзили кинжал, алая кровь стекает в белую раковину, становясь черной, белые снежинки кружат в бархатной тьме. Нет, это ветер поднял черный пепел и понес над сверкающей золотой равниной.
Комната. Низкий потолок. Залитая кровью постель. Тревожный взгляд отца Виктора…
— Лэйэ Лите, — прохрипел Ричард. — Воды.
Монах подал грубую кружку — видно держал наготове. Ричард попытался протянуть руку, но та не слушалась, как будто обратившись в камень. Отец Виктор наклонился к больному и холодная влага хлынула в горло, смывая копоть пожара и каменную пыль. Герцог Окделл закашлялся и обессилено запрокинул голову. Он хотел только спать.
Ричард очнулся. Глубокий сон без сновидений освежил его, и молодой человек чувствовал себя хотя и разбитым, но отдохнувшим. Дик отбросил легкое одеяло и попытался сесть. На него волной накатила слабость, напоминая о пережитом днем кошмаре. Что-то с ним случилось после проповеди. Проповедь, яблоня, закат, серый туман, отец, золотой вепрь и… башня! Башня и сердце. Как то атмосферное явление, когда эру Рокэ вручили меч Раканов. Тяжелой рукой Ричард протер глаза. Не помогло. Образы теснились в голове, никак не складываясь в целую картинку. Ему удалось наконец сесть и, тяжело привалившись к спинке кровати, молодой человек осмотрелся. Полная луна запустила в окно тонкий равнодушный, бесстрастно шарящий серебряными пальцами по комнате и телам спящих эсператистов. Было тихо. Наверное все спали, но тишина не была тишиной спящего дома — никто не храпит, ни звука не доносится с улицы... Совершив над собой усилие, Ричард сбросил непослушные ноги с постели, порываясь встать. Утратив опору, он было начал заваливаться, но все-таки удержался. Голова гудела и кружилась как после попойки с Алвой и Савиньяками.
«Уж не перегрелся ли я?» — вяло подумал Дик. Северяне издавна не доверяли коварному Югу. У него мелькнула шальная мысль — не отравил ли Дорак свое письмо, ведь раньше такое случалось сплошь и рядом — что у Дидериха, что в древних хрониках, которые он читал в библиотеке Алвы. Но, подумав, Ричард отбросил эту мысль. Дорак разит наверняка и, задумай он всерьез извести герцога Окделла, тот не отделался бы одним кошмаром и больной головой. Да и зачем посылать ядовитые письма лично в руки, если можно было передать отраву аспиду? Дорак не оставляет следов. По-возможности. Дикон обхватил голову руками. Какие-то странные мысли лезли в голову. Нет, конечно он перегрелся. Или подхватил лихорадку. Ту же, от которой только что оправился Оноре. Наверное, это поветрие… Он пустил руки, но тут же, вздрогнув, снова поднес их к глазам. Так и есть, ему не почудилось — на запястье проступал какой-то странный знак. Где-то он уже видел нечто подобное… Смутное узнавание ящерицей нырнуло в бесконечные дебри памяти, не оставив в неловких пальцах даже хвоста. Посидев еще немного, Ричард снова попытался встать. На сей раз ему это удалось.
Кое-как натянув на себя рубашку, он натянул рукава пониже. Тревожный знак удалось прикрыть. Он потом разберется с ним. Позже. Сейчас ему надо уйти. Надо выйти из этой комнаты. Дикон добрался до двери и, опершись на косяк, с сомнением оглядел комнату, задержав взгляд на постели. Вернуть хотелось, но… Он поднял глаза и столкнулся взглядом с луной. Он должен выйти. Полночь уже близко. Лэйэ Лите. Нет. Он сходит с ума. Крепко зажмурившись, Ричард прижался к стене. Он вдруг остро ощутил, что находится в каменном доме — каждая глыба, каждый камень давил и чего-то требовал. Полночь… Полночь близится, он должен встретить ее лицом к лицу. Держась за стену, Ричард побрел к лестнице и вдруг споткнулся.
— Не надо спешить, тан Окделл. — Тонкие, но удивительно сильные руки отца Германа подхватывают уже падающего с лестницы Ричарда. — Не торопитесь, ваша Полночь еще не настала, — веско произнес олларианец, помогая молодому человеку сесть на ступеньку. Усадив Ричарда, он отошел, открывая взгляду Дика своего спутника. Темноволосый, такой худой, что почти прозрачный, юноша не стал подниматься, лишь поднял голову, позволяя Ричарду разглядеть его лицо.
— Отец Герман? Паоло? — недоверчиво воскликнул Дикон. Он дернулся было вниз, обнять однокорытника, но, пошатнувшись, остался сидеть. Паоло не шелохнулся. — Паоло? — растерянно переспросил Ричард, переводя взгляд с монаха на молодого кэналлийца и обратно. Они почти сливались с окружающей темнотой. Ричард подумал было, что надо было взять свечу, но тут же понял, что не удержал бы ее. Но почему свечу не взял отец Герман? Он скрывается?
— Мы очень спешим, тан Окделл, — как бы в ответ на его мысли проговорил отец Герман. — Нас уже ждет Агарис.
— Агарис? — Радостно вскинулся Дикон, глядя на странного олларианца. Выражение его лица не изменилось. — Мы тоже едем в Агарис, отец Герман, — уже менее уверенно пояснил Ричард. — Подождите утра, поедем вместе!
— Град полон скверны, — веско произнес олларианец. — незачем вам идти туда, тан Окделл, — отец Герман склонил голову на бок, как будто прислушиваясь к чему-то. — Да и нет вам пути в Агарис. — уверенно закончил он. — Мы еще встретимся, тан Окделл. Но не здесь и не там. Я навещу вас на границе Заката и Полуночи. Прощайте.
Отец Герман развернулся и стал спускаться по лестнице. Ступеньки не скрипели.
— Ричард, — внезапно заговорил Паоло. — Я должен сказать. Запомни, это важно, — торопливо проговорил он. И скороговоркой отчеканил. — Не вслушивайся в ветер чужих слов и не вникай в рассуждения, которыми обманывают себя люди.
Ветер слов слаб, ему не выдюжить тяжести кипариса. — Согласился отец Герман, кладя руку на плечо Паоло. Однако смотрел он при этом на Ричарда. — Ветер слов слаб, — повторил он. — Запомните это, тан Окделл.
Герман и Паоло ушли, не потревожив спящий дом своими тихими шагами. Ричард попытался встать, но ноги как будто налились свинцом. Он посидит немного здесь на полу, — решил Дикон. А потом… Потом он сможет вернуться в кровать. На границе Заката и Полуночи… И зачем его понесло на улицу? Нет, он просто перегрелся на солнце. Весеннее солнце коварно. А ветер слов слаб, — подумал Дик, уплывая в забытье. — Но не Честь. Трава наклоняется туда, куда дует ветер... Он ненадолго прикроет глаза. Совсем ненадолго. А потом сможет встать.

2012-07-15 в 06:53 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Утро выдалась каким-то липким и серым. Возможно, все дело было в ночных шатаниях Окделла, которому не лежалось спокойно. Мальчишка явно не получил еще ни одной боевой раны, иначе знал бы что делают полковые коновалы с шустрыми ранеными и лежал бы себе спокойно. Раз уж вздумал болеть. Нет, герцог Окделл причинил все возможные неудобства братьям своим в Ожидании — от бреда и внезапной кровопотери, до ночных обмороков на лестнице. А ведь мог бы и свернуть шею. Тогда, конечно, они бы оказались избавлены от общества их взбалмошной светлости, но с другой стороны — к славе отравителей прибавилась бы пикантная деталь убийц талигойского герцога. Убийц оруженосца Первого маршала Талига. Кто стал бы дознаваться до истинных причин? Вот уж доказывай потом, что ты служитель Милосердия Создателева, а не шпион, подосланный Раканами. Особенно если станет известно о прошлом одного из смиренных монахов. Глубоко вздохнув, отец Виктор спрятал лицо в ладонях. Пальцы прошлись по лицу, привычно формируя выражение спокойного внимания. При всем уважении к Оноре, сейчас не время для исповеди. Преосвященный послал за ним, значит он, носящий в Ожидании имя Виктора, может быть чем-то полезен милосердному епископу.
Оноре ждал его под той самой яблоней. Встречи под яблоней становятся традицией. Эта яблоня настойчиво вызывала в памяти ту, другую, под которой он когда-то пообещал… Он многое обещал. Кое-что — даже сумел исполнить. Но яблоня… Вручив себя Создателю, он отрекся женщин. Что случилось с той, чей простенький серебряный браслет сорвали с него мародеры? Она, конечно, давно замужем. Она, конечно, не стала хранить верность изгнаннику. Став отцом и братом Виктором, он надеялся и молился об этом. Он многое разрушил и, конечно, не хотел разрушать чужих жизней — с него довольно и своей. Милосердное служение позволит достойно распорядиться остатком дней и не уподобиться цвету двора в изгнании, погрязшего в озлоблении и самодовольстве. Он многое видел слишком ясно, чтобы считать поражение восстания кознями Леворукого. Нет, они были обречены с самого начала. Как был обречен и Эгмонт. Если бы они тогда выступили вместе — могла бы быть какая-то надежда… Если бы Ворон… но сколько может быть этих если? Факты упрямы. Эгмонт не поддержал Борна. Придды не поддержали Эгмонта. Все были в своем праве. Каждый поступил по чести. И вместе — они потерпели поражение. Яблоня осталась в прошлом, браслет достался мародеру, а сам безымянный изгнанник — Церкви. Это справедливо. Наверное. Должно быть справедливо. Он привык к жаркому солнечному Агарису, но не смог полюбить этот пыльный южный город. В западной Придде девушки грезили о кораблях и принцах, которые увезут их в свое далекое королевство под белоснежными парусами. Знали бы мечтательные красавицы сколько грязи на тех парусах. В Агарисе он насмотрелся всякого… Отмахнувшись от навязчивых мыслей, Виктор решительно шагнул к ожидавшему его Оноре и, преклонив колени, опустился рядом.
— Вы отправитесь в Олларию, — без предисловий произнес епископ, не глядя на монаха. — К Дораку. — Преосвященный выдержал паузу и медленно повернулся к собеседнику. — По силам ли вам это служение, брат мой?
— Именем Создателя и во имя Милосердия его, — отозвался отец Виктор, старательно изучая чистое южное небо, просвечивавшее сквозь молодую зелень листвы. Возвращаться не хотелось. Ни в Олларию, ни в Агарис. Сжав в горсти край сутаны с вытканным на нем знаком Милосердия, он продолжил. — Если Он призывает меня… Если такова ваша воля, отец мой… Да, я готов, — закончил Виктор, выпустив грубую ткань из рук. Помялась, но… не страшно.
— Такова воля Созлателя, брат мой, — вздохнул Оноре, разглядывая потрепанного голубя на плече монаха. — Виктор, — продолжил Преосвященный, положив руку на плечо собеседника. — Вы знаете как конклав не желает мира. Если договор не будет заключен сейчас — его, быть может, и не заключить вовсе. Я устал, брат мой, — продолжал Оноре, убирая руку. Епископ запрокинул голову и с горькой улыбкой сжал свой нефритовый перстень. — Не прав тот, кто скажет, что бремя Милосердного Служения легче герцогского венца. Создатель, в великом Милосердии своем, желает мира среди детей своих, но под силу ли смертному дать им этот мир? Мы должны попытаться, брат мой, — проговорил он, переводя взгляд на монаха.
— Чту и Ожидаю, — проронил отец Виктор, не отводя взгляда от усеянной белыми цветами ветви. Яблоня провожала его из Талига… Яблоня возвращает его в Талиг… Может быть и не врут старинные легенды, может быть и правда из-под яблони началось изгнание древних демонов? Может быть и правда из-под яблони Создатель ушел в свое странствие по Нити Света? Закрыть глаза и не видеть этой белизны. Но нет — она уже проникла в душу, и на темной поверхности закрытых век проступают белые цветы. Он открывает глаза и решительно встречает взгляд Преосвященного. — Что я должен буду передать Сильвестру Талигойскому? — Сомнения и воспоминания молодого теньента, смирение слуги Создателя — обе эти жизни уже стремятся в путь, обе части его сердца бьются в унисон. Решение принято.
— Что Святой Престол готов открыто говорить о мире, если Талиг покарает истинных отравителей, — так же твердо отвечает Оноре, поглаживая пастырский перстень. — Больше никаких тайн. — Преосвященный тяжело поднимается с земли и Виктор понимает, что и епископа до странности утомил этот разговор. «Это все яблоня, конечно, — решает он. — Это все ее свет и запутавшиеся в ветвях легенды». — Благословляю вас, брат мой, — продолжает тем временем Оноре, — Именем создателя и во имя Его. Орстон.
— Мэратон, — эхом отзывается Виктор, привычно сотворяя знак Ожидания. Он еще здесь, но душа его уже устремляется в путь, тело просто не успевает за ней. Пока что.

Вяло ковыряя ложкой в миске с кашей, Ричард перебирал в памяти события последних дней. Сперва аспид передал ему письма от эра и Дорака с приказом проводить Оноре. «В Агарис или к Леворукому, куда он сам пожелает», — явственно прочел тогда Дикон между строк насмешливый голос герцога Алвы. Да, наверное так эр Рокэ и думал. Ричард уже представлял себе теплое расставание с эсператистами на границе. Он уже почти видел как Оноре и его спутников не желают выпускать из Талига, а он, герцог Окделл, демонстративно машет перед солдатами грамотой Первого маршала, и все препятствия разрешаются сами собой. Но тут исчез куда-то отец Виктор, а сам Оноре настоял на том, чтобы перебраться в таверну «Голосистый петух», уже на Агарисском тракте. «Брат Виктор скоро вернется», — обронил Оноре в ответ на невысказанный Ричардом вопрос. И все! Аспид был вежлив и не препятствовал планам Преосвященного, так что блеснуть грамотой Дикону пока что не удалось. Даже трактирщик, религией которого, как известно, является прибыль и только прибыль, казалось, получил приказ Алвы и прямо-таки источал искреннее желание оказать возможную поддержку странствующему эсператисту. Впрочем, внезапную набожность папаши Шарло легко объяснила шустрая служанка.
— Да как же ж, сударь, — всплеснув руками воскликнула она, по-деревенски хлопая глазами — совсем как в надорская крестьянка, только глаза черные. — К нам же теперича изо всех окрестных деревень народ стекается! Уж мы живехонько обставим даже «Жеребую кобылу», а про «Жирного каплуна» и говорить нечего!
Но вот уже четвертый день, как они сидят в этом клоповнике. Четвертый! Четвертый день папаша Шарло показывает их как ярмарочных плясунов, а Оноре-то и рад, проповедуя среди пьяниц, как герой Дидериха. Но что же делать герцогу Окделлу ставшему в этом тягостном ожидании второстепенным героем?
— Отец Пьетро, — обратился Ричард к разделившему с ним завтрак священнику. — Когда Его Преосвященство намерены продолжить путь?
— Чту и ожидаю, — благоговейно проблеял монашек, сотворяя в подтверждение своих слов знак ожидания.
«Ожидаю!» — мысленно передразнил его Ричард, не слушая благочестивых излияний Пьетро — и кошке ясно, что не знает. Но почему нельзя сказать об этом прямо?! Четвертый день, заполненный скукой и ожиданием. Четвертый! Молодой человек отбросил ложку и поднялся со скамьи. Ложка жалобно стукнула по деревянной поверхности стола и, дважды перевернувшись, вопросительно застыла на боку. Казалось, что ложка, и та ожидает возвращения Создателева, или, хотя бы, отца Виктора. Но сколько можно ждать?! Каждый новый день был похож на предыдущий, каждый из этих прошедших дней был таким же серым, как сутаны эсператистов. Оноре пропадал в близлежащей деревушке, проповедуя и наставляя, аспид ему не мешал. Ричард иногда думал не присоединиться ли, но Преосвященный его не звал, потому приходилось коротать дни в обществе «слабого телом» Петро. Мысленно фыркнув, Ричард вышел во двор.
— Так дальше продолжаться не может! — запальчиво сообщил он старому флегматичному тяжеловозу, которого проезжающие купцы еще не успели пристроить к делу. Купцы суетились и покрикивали. К суете Ричард в последние дни успел привыкнуть. Это был юг, тут вообще все или суетились, или отдыхали в тени, разморенные жарким весенним солнцем. Дикон уже начал тосковать по привычной с детства обстоятельности и сосредоточенности севера. Странно, Алва и его кэналлийцы — тоже южане, но они совсем другие, они не суетятся и не бездельничают целыми днями, сетуя на жару. Ричард зло пнул лежащий на земле камень. Тот с ворчливым стуком покатился к стене трактира, задевая по пути своих гранитных собратьев.
— В этом весь юг, — мрачно подумал Дикон. — Даже двор как следует замостить не могут! — Решено. Он прямо спросит у Оноре как долго они намерены ждать. И чего именно. Ричард собрался было вернуться обратно в трактир, но в дверях столкнулся с отцом Пьеро, согнувшимся под тяжестью большого тюка.
— Помогите донести мою ношу, брат. — Обратился монах к Ричарду. — Отец наш в Ожидании решил помочь во славу Создателя одной из обездоленных дочерей Его, недавно овдовевшей, — продолжал он, сгружая тюк на руки своего спутника, не дожидаясь ответа.
— Вы видели Его Преосвященство? — Поинтересовался Ричард, перехватывая сверток. Монашек молитвенно сложил освободившиеся руки и торжественно, как бы призывая самого Создателя в свидетели своих слов, ответил:

2012-07-15 в 06:55 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— Он, во имя Милосердия Создателя … беседует с несчастной вдовицей … утешая и наставляя … в своем милосердии… — уставившись себе под ноги, Ричард брел рядом с Пьетро, сразу же перестав слушать его монотонное блеяние. Прославлять «истинно эсператистское милосердие святого Оноре» тот умел, в этом молодо человек уже успел убедиться. Монологи брата Пьетро смахивали на проповеди отца Маттео как близнецы Савиньяки друг на друга: те же слова, те же сравнения, те же святые. Пусть даже один грозил судом Создателя, а другой — прославлял святого.
— Она что, добрая эсператистка, эта вдова, — поинтересовался Дикон, обливаясь потом под тяжестью ноши. Болтовня шедшего налегке Пьетро раздражала его.
— Святой отец не сказал мне этого, — тем же благостным тоном проблеял монашек. — Он сказал лишь, что у нее осталось шестеро детей.
В ответе Пьетро Ричарду почудилась насмешка. Он метнул подозрительный взгляд на собеседника, однако лицо эсператиста сохраняло привычное выражение овечьей кротости добродушия.
— Я не слышал об этом, — отрезал герцог Окделл. Остаток пути прошел в молчании.

Дорога до деревни оказалась очень живописной: сочная зелень виноградников и белое цветение в садах наводило на мысли о вечной юности и торжестве жизни. И сама деревня тоже оказалась белой или, точнее, выбеленной. Большинство крестьян в этот час работали в поле, и ничто не нарушало солнечной приветливости аккуратных белых домов с соломенными крышами. Мечтательно улыбнувшись, Ричард вспомнил, как в сонетах Веннена такие крыши сравнивались с ласточкиными гнездами — простор, где смешаны земля и небеса. В сумрачных залах Лаик это казалось просто красивым. Здесь же, на непривычно жарких просторах Эпинэ, пейзаж оказался прекрасен. Уходящий вдаль горизонт, которого почти нет в столице, покрытое сочной зеленью поле, запах влажной травы. Варастийские степи оставили в памяти ощущение пропыленности и монотонности, здесь же со всех сторон веяло свежестью. В Варасте люди были случайны, здесь же — человек действительно владел землей.
Они подошли к стоявшей на отшибе хижине и отец Пьетро остановился и перевести дух. Ричард, опустив на мгновение тюк, рассмотрел обвалившуюся штукатурку. Низкая дверь в глинобитную хижину в полный голос кричала о нищете, вопила, можно сказать. Пьетро вроде бы говорил, что хозяин умер недавно. Присмотревшись, Ричард решил, что и до его смерти дела здесь шли не очень хорошо. Из помещения тянуло сыростью и холодом, но это было нормально для юга. Дикон вспомнил как мэтр Жером на занятиях по землеописанию рассказывал о том, что на юге стараются сохранить прохладу, а на севере — тепло. Он тогда потребовал от унаров описать климат родных мест и назвать используемые для сохранения тепла или же холода средства. Ричард и сейчас помнил то неприятное ощущение полного бессилия — он не смог вспомнить ни единой приметы сохранения тепла. Герцог Окделл, давно уже покинувший загон, окинул наметанным взглядом низкую дверь и узкие окна — теперь он бы ответил, рассказав и про узкое маленькое окно, выходящее на север, и про низкую дверь. Вспомнил бы конечно и про глину, и про соломенную крышу. Только вот мэтр Жером уже не спросит. Ричард подхватил тюк, глубоко выдохнул и, согнувшись, шагнул в темный провал двери.
В жалкой однокомнатной лачуге, пропахшей пылью и плесенью, оказалось совсем темно, даже темнее, чем казалось снаружи. Очаг, как это принято на юге, был сооружен на улице под навесом, и помещение скупо освещалось лишь благодаря оставшейся за спиной низкой двери. Конечно, в этой комнате только спали, но… Но даже спать в таком помещении было бы слишком жутко. Герцог Окделл, во всяком случае, предпочел бы сон под открытым небом. Такой нищеты он не встречал даже в Надоре, даже кишащие паразитами бакранские шатры казались более удобными — там хотя бы можно было откинуть полог и дышать. Опустив тюк на пол, Дикон глубоко вдохнул и тут же захлебнулся тошнотворным воздухом, не предназначенным ни для человека, ни для животного. Откашлявшись, он снова огляделся, понял, что глаза привыкли к темноте и тут же пожалел об этом. Незамеченная им при первом осмотре гора тряпья в углу комнаты вдруг шевельнулась и двинулась вперед. Ричард, вздрогнув, сотворил охранный знак — в этом скудном ощущении молодому человеку вдруг показалось, что на него угрожающе надвигается самая настоящая Мармалюка из страшных сказок — маленькая, с острыми ручонками и большими зубами. Ричард попятился было к выходу, как вдруг существо издало странный булькающий звук и повалилось вперед. Бросив вперед руки, Ричард изо всех сил оттолкнул существо от себя. Оно оказалось удивительно легким. Дикон тяжело дышал, рука сжалась в кулак, но продолжить движение молодому человеку не удалось — какая-то сила внезапно отбросила его к стене.
— Как вы смеете, это же ребенок! — дрожащий от сдерживаемой ярости голос плетью хлестнул Ричарда. Молодой человек вздрогнул и помотал головой, разгоняя дурноту. Саднил затылок. Кажется, он ударился о стену. Приглядевшись, Дикон онемел от изумления и шока: перед ним стоял Оноре! Милосердный епископ, застывший с занесенной для пощечины рукой, в искаженном лице которого нет ничего милосердного, только сдерживаемая ярость и ледяное презрение. Казалось, он стал выше и больше. Оглушенный Ричард в ужасе сжался в комок на вонючем земляном полу. Ему вдруг показалось, что даже нефритовый перстень горит белым пламенем возмездия, как будто и его милосердие внезапно иссякло. — Это же ребенок, — с отвращением отворачиваясь от Ричарда повторяет Преосвященный. Наваждение схлынуло. Дикон и сам уже слышал надрывный детский плач, доносящийся из-под горы тряпья. Создатель, какая глупая ошибка! Как будто закатные твари, если бы они даже существовали, ютились бы в крестьянских лачугах! Он должен извиниться, ведь…
— Уйдите прочь! — Резко бросил Оноре, не глядя на Ричарда. — Уходите, герцог Окделл, — уже более спокойным тоном устало повторил он. И, будто забыв про Дика, стал лаково успокаивать ребенка.
Ричард, пошатываясь, выбрался на улицу, но свежий воздух не принес молодому человеку желанного облегчения. Преосвященный сердит, конечно. Но это ничего, он объяснит… Что объяснит? – вдруг опомнился Ричард. — Что принял нищенку за закатную тварь?! Да Оноре сочтет меня безумцем и трусом, — спохватился он, поднимая руки к вспыхнувшим от стыда щекам. — И будет совершенно прав! Как стыдно. Перед отцом, перед Вороном… — Ричард огляделся. Отец Пьетро сидел неподалеку, перебирая четки, и, кажется, ничего не заметил. Ричард снова перевел дух и привычно взъерошил волосы и отстраненно заметил, что они сильно отросли. Жесткие и прямые, его русые космы падали почти до плеч. Среди Людей Чести такая прическа была далеко за гранью приличий. «И как это матушка не заметила?» — удивленно подумал Ричард, вспомнив свой недолгий визит в Надор. — «Видимо, по мнению эрэа Мирабеллы, отросшие волосы были не самым большим прегрешением сына! Верность принесенным с ее полного одобрения клятвам гораздо менее угодна Создателю!». Ричард расстроено покачал головой. Волосы отросли, но это такая мелочь по сравнению с гневом Оноре. Герцог Окделл посмотрел на родовой перстень. Серебро знака Скал на черном фоне... Серебро знака Милосердия на белом фоне в перстне Оноре осуждало. А… Скалы? Как бы поступил отец, если бы ему случилось так ошибиться? А святой Алан? Ричард не находил ответа. С епископом говорить придется, но юный герцог Окделл по-прежнему не знал что именно он скажет. Оноре стал ему дорог. Так жаль, что Преосвященный рассердился из-за этого.
Ричард перебрал в уме десятки возможных вариантов беседы, множество доводов — от обвинений до оправданий, но поговорить не получилось. Оноре вернулся очень поздно и сразу же уснул. И утром у милосердного епископа нашлись какие-то важные дела, днем тоже и даже вечером. Ричард злился — да, пусть он ошибся, он совершил не самый благородный поступок, но разве это повод избегать его? В конце концов Алва тоже убил многих и многих, почти на глазах Преосвященного и все же оказался щитом Создателя! А герцог Окделл, значит, должен думать о своих прегрешениях четыре дня и четыре ночи перед тем, как священник снизойдет до разговора с ним? Час был поздний, однако терпение Ричарда закончилось. Внезапно. Оставив ощущение глухого рокота обвала. Дикон вскочил и бросился на поиски милосердного. Герцог Окделл — не комнатная левретка! Он талигойский дворянин и будущий рыцарь!
Ричард нашел Преосвященного в одной из комнат второго этажа. Коленопреклоненный епископ был погружен в молитву, и прерывать его казалось кощунством. Запал прошел так же внезапно, как и начался, оставив после себя усталость и опустошение. Дик попытался было тихо уйти, но случайно пол предательски скрипнул и Оноре, видимо ощутив присутствие посторонних, тихо вскрикнул. Епископ несколько мгновений непонимающе смотрел на Ричарда безо всякого выражения, будто бы не узнавая, затем в его глазах проступило узнавание. Оноре сотворил жест Ожидания и поднялся с колен. Он все еще сохранял вид только что разбуженного человека, не очень еще понимающего, на каком свете он находится. Затем вдруг сморгнул, вежливо улыбнулся и жестом указал Дику на стул, а сам присел на кровать.
— Будь благословен, сын мой, — обратился Оноре к неожиданному визитеру. — И да не хранит сердце твое тайн от Создателя нашего.
Сердце мое открыто перед слугами Милосердия и Создателем, — машинально ответил Ричард, все еще чувствуя себя неловко, прервав молитву святого. Формальное приглашение к исповеди покоробило — Оноре все еще злился. Ричард неловко потупился, не в силах придумать достойный ответ. — Я не хотел, святой отец! — вдруг вырвалось у него совершенно по-детски.

2012-07-15 в 06:56 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— Не хотели, конечно, — задумчиво согласился Оноре. — Вы просто не подумали. Эр Антоний тоже не хотел... Это древняя легенда, — пояснил Преосвященный, заметив удивленный взгляд Дикона. — О том как один благородный рыцарь хотел быть справедливым, но верил лишь своим представлениям о справедливости. И в результате совершил непоправимую ошибку. — Лицо Преосвященного снова стало отрешенным, в голос вкрались мечтательные нотки. Положив руки на колени, он плавным движением сцепил свои тонкие пальцы и всмотрелся куда-то в далекое и неведомое. Неровное пламя свечи рассыпало по комнате пляшущие тени. Ричард затаил дыхание, приготовившись слушать сказку — Оноре и сам сейчас стал похож на сказителя из древних легенд. Преосвященный молчал, заблудившись в своих мыслях, светло и легко улыбаясь им.
—Так что же эр Антоний? — наконец решился тихонько спросить Дикон. Оноре вздрогнув, непонимающе взглянул на собеседника, о котором, казалось, давно успел позабыть. — Вы сказали, что это древняя легенда… — Смутился Ричард — Про Антония.
— Да, — тихо отозвался Преосвященный, нахмурившись, словно бы припоминая. — Про Антония… Это очень долгая история, герцог, — продолжил Оноре, откидываясь назад. Сложенные на коленях белые руки казались мраморными, да и вся фигура епископа казалась высеченной из камня. Дикон вспомнил, как однажды уже думал об этом — во время исповеди. Тогда у Оноре был такой же отсутствующий вид, как будто он сам находится где-то далеко, а задрапированное в серую сутану тело — лишь кусок камня, ожидающий его возвращения. Но Ричард отмахнулся от этой мысли — история была гораздо интереснее, а Оноре действительно был хорошим рассказчиком. — Некогда под нашими небесами жил один рыцарь. Он был столь же знатен и богат, сколь благороден и чист перед Создателем и людьми, — начало оказалось многообещающим, и Ричард весь обратился в слух. Поерзав, он поудобнее устроился на жестком стуле. Оноре тем временем продолжал:
— Враг особенно ненавидит такие души и всегда старается погубить их. Каждый такой человек — пример и опора другим, светоч во тьме несчастий, основа надежды. Каждая такая душа, будучи погублена для света и Создателя, — великое несчастье для мира. Несмотря на то, что эр Антоний рано потерял отца и мать, он вырос в любви. Еще ребенком Антония отдали на воспитание дяде, который был храбрым и благородным рыцарем. Антоний, с самого раннего возраста видел перед собой явный пример того, что есть честь, а что — бесчестье. В свой срок он стал рыцарем и не было среди талигойских рыцарей более достойного своего герба. Антониий проводил дни в боях, защищая Талигойю от захватчиков, а его жена воспитывала сыновей. Шли годы. И вот, пришла пора, когда сыну и наследнику Антония исполнилось шестнадцать лет и он должен был стать оруженосцем. Надо сказать, что Антоний страшился этого дня — Фредерик, его сын оказался слаб телом, хотя дух юноши был тверд, а умом он превосходил многих. Сам кансильер просил Антония отдать Фредерика к нему в ученики. Но Антоний, будучи благородным и отважным рыцарем, не мог помыслить, что его сын предпочтет перо мечу. Юный эр Фредерик любил и почитал отца и очень печалился от того, что не достоин его похвалы. Собственные таланты казались Фредерику ничтожными, он с завистью смотрел на своих сверстников, легко управлявшихся с мечом и копьем. В оруженосцы Фредерика взял старый друг эра Антония — тоже храбрый и благородный рыцарь. Он стал очень требовательным наставником. От рассвета до заката юный оруженосец упражнялся с мечом, но никак не мог достигнуть даже не совершенства, но хотя бы достаточного для рыцаря мастерства. Отчаяние овладело Фредериком, но, как истинный сын эра Антония, он не мог показать своей слабости и, стиснув зубы, упражнялся еще упорнее. Тем временем на королевство напал враг и король бросил клич, созывая арьербан. Рыцари откликнулись на призыв и волной поднялись на защиту своей земли. Конечно, среди откликнувшись были эр Антоний и его друг со своим оруженосцем — юным Фредериком. — Оноре сокрушенно вздохнул. — Это очень грустная история, герцог. Фредерик не посрамил своего отца и своего эра, сражаясь в первых рядах. Но потерял в бою правую руку. Ментор рассказывал мне, что когда юношу вынесли из боя, он тихо спросил «Вы удовлетворены, отец?». Я живо представляю себе этот взгляд… эту бесконечную бездну ужаса, которая раскрылась в тот миг перед благородным эром Антонием… — закончил Оноре и опустил голову, разглядывая перстень.
— Но ведь эр Антоний был благородным рыцарем, — возмущенно воскликнул Дикон, подавшись вперед. Стул скрипнул, и это отрезвило Ричарда. Уже более спокойно он продолжал. — Вы же сами сказали, святой отец!
— Об эре Антонии много баллад, — согласился Оноре, задумчиво закусив губу. — Он был добрым эром одному из своих оруженосцев, справедливым — другому. Он был верным мужем своей эрэа, и, конечно, верным вассалом своему сюзерену. За всю свою долгую жизнь — а прожил он без малого четверть Круга — эр Антоний ни разу не погрешил против Чести. Но, если верить поэтам, так и не смог простить себе того, что сделал несчастным собственного сына.
Дикон задумался. Оноре явно ждал ответа и, не в силах вынести его испытывающий взгляд, Ричард принялся с тщательным вниманием изучать покрытую трещинами и царапинами поверхность стола. Царапины и выбоины разбегались запутанными нитями и напоминали какой-то причудливый узор, полный легкости и страсти. Эта летящая резкость линий зачаровывала и пьянила ощущением силы и молодости. Что-то похожее Ричард видел на браслете, в лавке ювелира. Ах да, он еще сказал, что это кэналлийская работа. Ведь и в самом деле кто-то вырезал, — вдруг понял Ричард. — Кто-то, некогда проезжавший этим трактом, специально вырезал этот узор. В задумчивости? Или хотел что-то сказать? Что хотел сказать Оноре этой историей? Проведя пальцем по узору, Ричард вскинулся и уже с большей уверенностью встретил взгляд Оноре.
— Честь — сама по себе счастье, — отчеканил он.
— Честь не заменяет утешения, — отозвался Оноре, чуть склонив голову на бок. — Вы были в лачуге вдовы и видели как живут бедные крестьяне. Так не должны жить даже животные…
— Не должны, — недоуменно согласился Ричард. — Но ведь они же ничего не делают... — Кажется, он сказал что-то не то. Преосвященный досадливо выдохнул, резко поднялся и решительно подошел к окну. Помолчал немного, вглядываясь в сгустившуюся за окном ночь. — Смотрите-ка, Дейне прямо над нами… — тихо проговорил он, обращаясь скорее к самому себе. — Странно… Так вот, — продолжил он, развернувшись. — Они и не могут ничего сделать, герцог. Они не могут взять камни из каменоломни без разрешения своего сеньора. Они вилланы, — припечатал Оноре и почти зло закончил. — Их сеньор — барон Балье — сын древнего благородного рода. И он в своем праве, герцог Окделл.
— Вассал Ариго?! — Изумленно взвился Дикон. — Но… Вы уверены, святой отец?! — Неловко всплеснув руками, Ричард вскочил со стула. — Этого не может быть, Ваше Преосвященство, — убежденно продолжил он. Молодой человек почти кричал, отказываясь даже предполагать такую дикую возможность. — Этого не может быть! — Задыхаясь повторил Ричард. — Ведь он — Человек Чести!
— Вот как? — Прищурился Оноре, внимательно глядя на Дикона. — Что ж… Я намерен утром нанести визит этому благородному эру. Вы можете присоединиться.

Утро у Преосвященного наступило ужасно рано — с первыми петухами. Конечно, до баронского замка еще нужно было добраться, но Ричард был уверен, что барон Балье еще несколько часов будет сладко спать на своих мягких перинах. Оноре, видимо, полагал иначе и спорить с ним герцог Окделл находил бессмысленным — милосердный епископ иногда умел быть очень упрямым. Сейчас Преосвященный бодро шагал по пыльной наезженной дороге, обсаженной липами с обеих сторон, и напряженно размышлял о чем-то. Еще не до конца проснувшийся Ричард не мешал ему, герцог Окделл коротал дорогу рассматривая липы. Раскидистые, сплетающиеся шепчущимися густыми кронами где-то над головой – в Надоре таких не растет. Ставшее целью визита недоразумение нисколько не беспокоило Дикона. Барон Балье — вассал Ариго и родич Катари, к тому же! Причем породнились они в последний раз недавно — всего лишь полкруга назад Анна Балье стала женой Ги Ариго, погибшего в двадцатилетнюю. Такой человек, конечно, не может быть подлецом! Оноре слишком далек от мира сего и в милосердии своем просто не видит дурного в людях, он не может допустить мысль, что вилланы не хотят жить по-другому, что для них такая нищета — в порядке вещей. Конечно, эр Балье, как благородный человек, заботится о своих людях, но нельзя же сделать этих вилланов счастливыми против их воли!
Солнце все выше поднималось над горизонтом, а замок Балье постепенно приближался. Три хорны расстояния от трактира до замка по южному сонно и размеренно уступали размеренным шагам путников. Дикон внезапно понял, что Оноре был прав и до жилища барона они доберутся как раз к обеду. Замок показался внезапно: дорога в очередной раз вильнула, липы расступились и темной зубастой громадой выросла словно из-под земли старая, замшелая, но все еще внушительная сторожевая башня. Так строили в доолларианские времена. Дикон вспомнил развалины сторожевой башни в Надоре и поморщился. После восстания королевские войска, конечно, уничтожили остатки надорских укреплений, но кое-что теперь можно было бы и восстановить. Если попросить Алву… Может быть, тот и добьется разрешения на восстановление замка.
— Кто такие? — раздался откуда-то сверху хриплый каркающий голос. — Чего надоть?
— Смиренные слуги Создателя, — мягко ответил Оноре, положив руку на плечо вскинувшегося Ричарда. Преосвященный запрокинул голову, пытаясь высмотреть говорившего среди камней и ветвей, однако ничего не увидел. Скрипнули ржавые петли, и в перегораживающих дорогу железных воротах нехотя отворилось смотровое окошко.

2012-07-15 в 06:59 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— Я милосердный слуга Создателя, Оноре из Милосердия, — доброжелательно повторил Преосвященный, сотворив жест Ожидания. Улыбнувшись привратнику, он продолжил. — Тяготы пути делит со мною Ричард, герцог Окделл.
Привратник долго и подозрительно разглядывал нежданных визитеров, словно сомневаясь стоит ли впускать их, но, услышав их имена, все же нехотя отпер ворота. Это был типичный южанин, пропахший чесноком, потом и кислым вином. Ричард едва смог удержать гримасу, пока Оноре благословлял старика. Указав путникам дорогу к замку, привратник отправил вперед мальчишку — видимо, предупредить. Тот кинулся напрямик по едва заметной тропке и быстро исчез из виду. Проводив его взглядом, Оноре медленно пошел по змеившейся наверх дороге к замку. Ричард двинулся следом, едва сдерживая раздражение — как этот крестьянин смеет держать герцога Окделла у ворот, как какого-то побирушку! Унижения на этом не закончились.
В замке их встретил совершенно не южного вида дворецкий – больше всего он был похож на ледяную глыбу, пошлую карикатуру на невозмутимых северян. Ричард уже видел слуг с такими постными физиономиями во дворце и у эра Августа дворецкий держался также. Герцог Окделл как-то успел притерпеться к ним в столице, но здесь, в Ариго, на родине Катари, эта рожа казалась почти оскорбительной. Дворецкий провел их в какую-то залу и отправился сообщить барону о неожиданных визитерах. Пришлось ждать. Минуты стекали по сводчатому потолку и тяжелыми каплями падали на каменный пол, питая мраморные плиты. Оноре скучно перебирал четки. Ричард сперва тоже попробовал молиться, но это занятие ему быстро наскучило — оставалось только вертеть головой и думать о Катари. Герцог Окделл долго изучал гербовой щит — золотая стрела властно рассекла поле на две половины. Верхняя, правая часть алела вассальной верностью дому Ариго. Нижняя, левая — сияла белизной и знаменовала непогрешимость чести носителя герба. «Конечно, такой человек не мог быть подлецом», — понял Ричард, рассмотрев герб. — «Оноре сразу же поймет». Дикон подумал, что стоит указать епископу на геральдические символы, но тот был погружен в молитву. «Ничего, — решил молодой человек, не смея побеспокоить святого отца, — Оноре ведь дворянин. Конечно, он уже прочел герб…». Гербовой щит нельзя было изучать вечно, и Ричард сосредоточил свое внимание на плитах пола. Под ногами оказался мрамор, однако вовсе не тот розовый, с черными прожилками, который можно было встретить в особняке Алвы или во дворце. Тот был кэналлийским и ценился чуть ли не на вес золота. Этот, видимо, был местным. Грязноватые бурые прожилки на мутном желтом фоне могли бы выглядеть эффектно, если бы их освещал яркий солнечный свет, именно на свету этот мрамор занял бы достойное его место в мире. Здесь же, в полутьме залы, эти плиты казались грязными побирушками и выглядели почти жалко. Дикон с удивлением почувствовал в себе поднимающуюся обиду за этот благородный камень. Минуты стекали по стенам и ударялись об эти плиты. Благородный мрамор не привык ловить минуты – он создан для вечности. Дверь отворилась и в полутемную залу хлынул ослепляющий свет.
— Барон Балье примет вас в кабинете, — провозгласил дворецкий.
Кабинет оказался небольшой, но светлой и уютной комнатой. В Надоре герцогские покои располагались в башне, здесь же барон занимал комнаты на первом этаже и сразу же за окном начинался немного запущенный, но тенистый и излучающий весеннюю свежесть сад. Хозяин поднялся им навстречу. Жермон Балье оказался приятным человеком лет сорока. Резкие черты лица смягчались естественной приветливостью, волевой подбородок и ясный взгляд заставляли предположить прямой характер. Барон, поднявшись, церемонно поприветствовал Ричарда, затем, обозначив поклон Оноре, предложил гостям сесть. Принесли вина.
— Что привело столь высоких гостей к моему порогу, — немного напряженно поинтересовался барон, после недолгого обмена любезностями, да кратких расспросов о путешествии и о здоровье венценосной четы.
— Пути Милосердия, — смиренно ответил Оноре, сотворяя жест Ожидания.
— Вот как? — Барон, приподняв хрустальный бокал, изучал цвет вина. Ричард моргнул от неожиданности — этот жест до боли напомнил ему эра, тот также изучал оттенок Крови в своем бокале. — Что ж, — продолжил он, после неловкой паузы, — пути Милосердия, конечно, неисповедимы… Я счастлив принимать вас у себя, герцог Окделл, — вдруг обратился он к Дикону. И, смущенно кашлянув, продолжил. — Позвольте мне спросить прямо: насколько официален ваш визит?
— Официален? — удивленно переспросил Ричард. Он уже ничего не понимал — барон оказывал почести, достойные герцога Окделла. И при этом совсем не замечал Преосвященного. Сразу видно — истинный Человек Чести! Но последний вопрос выбил Дика из колеи. Барон выжидающе смотрел на Ричарда, и надо было что-то отвечать. Дикон потеребил край поясного кошеля и вспомнил о лежащих там письмах. Это был шанс показать себя в выгодном свете. Молодой человек решился. — Я сопровождаю Его Преосвященство по распоряжению Первого маршала Талига и Его Высоко Преосвященства Кардинала Сильвестра, — раскрыв кошель, Ричард достал полученные недавно письма и передал их барону. Балье внимательно изучил их и, кивнув, поинтересовался. — Чем же я могу быть вам полезен?
— Наши дела не связаны с распоряжениями сильных мира сего, — вступил в разговор Оноре, до тех пор скромно молчавший. — Мы пришли на порог вашего дома как случайные путники и пусть высокие подписи мирских владык на наших бумагах не смущают вашего взора.
— В таком случае позвольте пригласить вас отобедать, — просветлел барон. — А после обсудим дела, что привели вас ко мне.
— Это угодно Создателю, — кивнул Оноре, поднимаясь с места, — ибо заповедано «преломи хлеб твой с братом в Ожидании и да не будет между вами лжи и подозрения».
— Мэратон, — серьезно согласился барон. — Это мудрая заповедь, отец мой. Жаль, что ею часто пренебрегают.

Обед был вкусным и сытным, но, на вкус Ричарда, немного простоват — в доме Алвы так, наверное, кормили слуг. Дикон никогда не обедал со слугами, а потому не мог знать наверняка. Впрочем, вино оказалось неплохим. Не Черная Кровь, конечно, но вполне приличное. Зато застольная беседа вежливо журчала вокруг столицы, погоды и видов на урожай. Ричард ожидал, что Оноре заведет речь о вилланах, но этого не случилось. Напротив, Преосвященный рассуждал о возможностях засухи не хуже деревенского ординара. Глядя на этот стол Ричард вдруг вспомнил нарочитую скромность, почти вызывающую, демонстративную нищету Надора. Он мысленно вернулся в дни неудавшегося отпуска. Тогда, давясь нарочито скромной пищей, Ричард почти ненавидел эрэа Мирабеллу, ведь Окделлы были не такими уж нищими, они могли позволить себе хотя бы свежий хлеб, масло и цыплят, но матушка предпочитала трапезы, достойные раннеэсператистских аскетов. Барон Балье — истинный Человек Чести и родич Катари к тому же. Он небогат, но его замке живут, а не прозябают. И… И это не делает Жермона Балье навозником!
После обеда барон пригласил гостей прогуляться по саду.
— Этот сад — гордость моей супруги, — доверительно сообщил он. — К сожалению, я не могу представить вас — баронесса Балье с детьми отправилась навестить сестру в Рафиано. Но могу вас заверить — таких роз вы не увидите и во дворце! Ее Величество писала об этом братьям.
— Ка.. Ее Величество бывала здесь, — переспросил Ричард, затаив дыхание.
— Конечно, — ответил Балье, устремляясь к выходу. — Именно в наших местах лучшая осенняя охота, — сообщил он. И с мечтательным вздохом добавил. — Старый граф редко пропускал ее… — Жермон Балье на несколько мгновений застыл на месте, улыбаясь своим воспоминаниям. — Это теперь молодой Ги все больше в столице, — поскучнев закончил он. — А вот раньше-то да…
Проигнорировав изящные розы, которые, впрочем, были хороши, Ричард заинтересовался лилиями. Дневное солнце и сытный обед настроили молодого человека на мечтательный лад. Дикон ощущал глубокую близость со своей королевой, которая тоже бывала в этом саду и, конечно, восхищалась им. Теперь у них есть тайна, ихвестная им обоим — только герцогу Окделлу и его королеве! Эта мысль пьянила не хуже Крови. Ричард рассматривал длинные лепестки цветов и представлял как преподнесет огромный букет Катари. Там будут лилии разных цветов. Розы прекрасны, но Катари — не роза. У розы есть острые шипы, а королева так чиста и беззащитна! И так одинока на своем высоком троне! Совсем как цветок лилии, непостижимым образом держащийся на тонком стебельке. Кажется, что стебель не выдержит даже легкого дуновения, но лилия цветет и распространяет вокруг себя сияние белизны. Ричард мечтательно улыбнулся, вспомнив непослушный локон, выбивавшийся из прически Катари во время той короткой встречи в монастыре. Герцог Окделл обязательно преподнесет своей королеве огромную корзину белых лилий!
— Мои вилланы? — Донеслось до Дикона, и молодой человек понял, что упустил тот момент, когда Оноре перешел к тому делу, ради которого они явились в этот замок. Создатель, как же не вовремя! «Разве можно говорить о вилланах в таком месте?», — подумал Ричард, поморщившись. Он так глубоко погрузился в свои грезы о Катарине, что почти увидел ее, еще совсем девочкой, задумчиво бродящей по таинственным тропинкам этого сада. Она ждала, она мечтала о своем рыцаре. И вот он, ее рыцарь, он протягивает к ней руки, а она… Но Оноре со своими вилланами все испортил. — Да, они бедны, Ваше Преосвященство. — Отвечал тем временем Балье, пожимая плечами. Барон прямо встретил взгляд собеседника. — Лишь во власти Создателя сделать их богатыми, — закончил он. Жермон Балье отвернулся от епископа и быстрым движением сорвал цветок, доверчиво склонившийся к его руке.
— Я не говорю о богатстве, — проследив за этим движением, Оноре подался вперед. Его голос зазвучал с той мягкой, но настойчивой убедительностью, которая, как понял Ричард, свойственна лишь служителям Милосердия. ¬— Лишь о самом необходимом, барон. Уверен, вы хорошо знаете свои земли и заботитесь о них, но, — Оноре выдержал секундную паузу, привлекая внимание барона. — Но дома в деревне сильно обветшали, а мельница почти разрушена…

2012-07-15 в 07:03 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
—Я действительно знаю свои земли, — хлестнул барон, не дослушав. — И не агарисскому псалмопевцу учить меня как управлять ими! — Балье резко развернулся и пошел обратно к замку, показывая, что прогулка и разговор окончены. Ричард двинулся было следом, но, заметив, что Оноре застыл на месте, остановился в нерешительности и вопросительно посмотрел на священника. Тот, казалось, не заметил ни ухода Жермона Балье, ни Дикона. Ричард кашлянул, привлекая внимание. Преосвященный вздрогнул и посмотрел на него, будто не узнавая. Затем кивнул и, устало отвернувшись, проговорил:
— Идите, герцог. Я помолюсь здесь и вскоре догоню вас.
Эти тихие, будто бы через силу сказанные слова обожгли Ричарда. Он вспомнил как вскоре после смерти отца застал в кладовке плачущую Эдит. Эрэа Мирабелла не одобряла горя напоказ — домочадцы павшего героя должны носить траур и скорбное выражение лица, но лить слезы? Как навозники или простые крестьяне?! Ричард и Айрис убегали из дома в лес и там, обнявшись, вспоминали отца. Им становилось легче. Никто из них тогда не подумал о младших сестрах, которым не с кем было разделить свое горе — гувернантка почти не выпускала их из промозглой классной. Дейдри, казалось, ничего не замечала, а Эдит… Она тогда посмотрела на Ричарда так же, безо всякого выражения. И, всхлипнув, пробормотала те же слова, что и Оноре. «Брат мой и эр, я помолюсь здесь…». Создатель! Как должно быть важны для Оноре эти вилланы! Может быть можно убедить барона Балье поговорить с Оноре? Объяснить, что он — почти святой. Объяснить, что… Ричард в задумчивости поддерл камешек носком сапога. Тот с ворчанием прокатился по усеянной галькой дорожке и плюхнулся около клумбы с белоснежными лилиями. Лилии… Катари… Сказать барону, что он расскажет Ее Величеству о его преданности и усердии? Дикон сжал кулаки. Жермон Балье — Человек Чести. Конечно, он не может позволить чужакам распоряжаться на своих землях. Нахмурившись, Ричард вспомнил всю ту бездну унижения, которую испытал в те дни, когда на землях Окделлов хозяйничали королевские солдаты… Ричард снова посмотрел на покрывающие тропинку камни. Казалось, эти куски зернистого гранита ободряли и поддерживали, обнадеживали. Сделав несколько шагов, Ричард наклонился и зачем-то поднял тот камень, который пнул несколько минут назад.

…Пламя… Нет, это не пламя, это пылающий закат… Башня. Старая, очень старая. Такая старая, что давно должна бы рассыпаться в прах, но все еще стоит. Стоит и ждет. Она сложена из гранитных близнецов, глухо ворчащих что-то. Угрожающе? Нет, они не угрожают, лишь предостерегают! Рокот нарастает и складывается в такие странные слова, но вместе с тем знакомые слова:
Скалы...
Лед и Пепел,с гор обвал
Скалы...
Миг и Вечность,штиль и шквал

Подхваченный песней, он взлетает на вершину башни и видит там человека. Он черен. Враг? Друг? Человек, будто ощутив постороннее присутствие оборачивается и Ричард едва сдерживает радостный крик — синим пламенем пылают глаза его эра.
— Эр Рокэ? — почти выдыхает он. Да, конечно, монсеньор не любит, когда его называют эром, но… но здесь другое обращение неуместно. — Мой эр, — повторяет Дикон спекшимися губами. Леворукий, как же здесь жарко!
— Как вам нравится вид, юноша? — Устало-насмешливый голос Алвы звоном отдается в ушах. Ричард окидывает взглядом горизонт и едва может удержать крик. Горизонт в огне. Все в огне. И над бушующим пламенем пылает пронзенное сердце.
— Эр Рокэ… — Слова застревают в горле. Слова нелепы, но, совершив над собой усилие, он все же произносит их, — эр Рокэ… Мы… умрем?
Ворон взрывается хохотом.
— В свой черед, тан Окделл, несомненно…
— Айлэ Рокэ! — Слова сами льются с языка, сами находят форму и падают в пространство. — Наш час еще не пробил!
Недоверчивый взгляд Алвы. Всполох. Кажется, молния. Острая боль. Пустота… «Я же падаю!» — успевает понять Дикон. — «Падаю…». Башня высока… Лэйэ Литэ! Как мучительно долго длится это падение… Тени. Всполохи. Алое сердце.
Ричард вскрикнул от пронзившей руку боли. Из запястья шла кровь.
— Где же я поранился, — недоуменно пробормотал Дикон, тупо рассматривая странный шрам. Он вдруг понял, что до сих пор сжимает в руке кусок гранита. Немного подумав, Ричард сунул голыш в карман — пусть будет… да хоть талисманом. «Да, — вспомнил Дик, — надо найти барона…». Голова немного кружилась, перед глазами плясали алые искры — наверное, перегрелся на солнце. Натянув рукав пониже, Ричард порадовался, что на черном незаметна кровь. Молодой человек несколько раз выдохнул и побрел в сторону замка и почти сразу наткнулся на барона. Жермон Балье, видимо потеряв терпение, отправился на поиски визитеров.
— Эр Балье, я хотел бы поговорить с вами, — решительно начал Дикон. Барон, прищурившись, смерил его пронзительным взглядом своих черных глаз. Гостеприимный хозяин, вежливо принявший их в кабинете, исчез. Теперь Ричард натолкнулся на стену раздражения.
— Разрубленный змей, — от души выругался Жермон Балье, — герцог Окделл, если вы посмеете рассуждать о мельницах и домах на моих землях, я буду вынужден скрестить с вами шпагу! — Резко бросил барон. — Вы, из истинно эсператистского милосердия, предложите мне открыть для моих несчастных арендаторов каменоломни, не так ли? — Зло прищурившись от наступал на Ричарда и, не обращая внимания на протестующий жест последнего, продолжал. — Расскажете о Его Милосердии, которое превыше всех благ мирских, — поморщившись сплюнул Балье. — Легко быть милосердным на чужих землях, герцог. А подати? Их величество, в своем великом Милосердии простят их мятежному графству? А разбойники внезапно воспылают любовью к детям Создателя?! — последние слова он почти прокричал Дику в лицо.
— С каких пор Ариго — мятежное графство, — вспылил Ричард, сверкнув глазами в ответ. Перед его глазами пронеслись видения разрушенного Надора, королевских солдат в родовом замке, безысходная нищета пораженной мятежом провинции. Не отходить и не опускать глаз. Шаг назад в этом поединке — уже поражение. Он — герцог Окделл. Он — Повелитель Скал. Он пришел с миром.
— Со времен восстания Эгмонта, герцог Окделл. — выплюнул Жермон Балье, не отводя глаз. — С тех пор как наш герцог поддержал вашего отца! — Барон резко шагнул в сторону. Сад за его спиной как будто поскучнел. — Но мы как-то справлялись и с двойными податями, — устало, как будто выпустив запал, произнес он, не глядя на Дика. — Но теперь, когда граф Ариго в Багерлее… Создатель не заплатит за меня налогов, герцог, — закончил он дрожащим от злости и горькой насмешки голосом. — А мятежники платят дважды, вам ли не знать.
Ричард пошатнулся. Сознание будто раздвоилось. Он был ошеломлен. Ариго! Брат Катари! В Багерлее! Она ведь там одна! Ей так нужна поддержка! Он был тверд и незыблем. Он в то же самое время оставался дворянином и Повелителем Скал.
— Простите, я не знал этого, — произнес Ричард по-прежнему прямо глядя в глаза барона. — Я оскорбил вас. Примите мои извинения или же я готов дать вам удовлетворение.
— Вижу, я осведомлен о делах в столице лучше, чем вы, — приподняв бровь, произнес Балье. После слов Ричарда он заметно смягчился. Вздохнув, барон посмотрел в небо, затем на слегка качавшиеся головки роз и, наконец, перевел взгляд на застывшего в ожидании Дика. — Что ж… Эрнани Воитель считал, что оскорбление, нанесенное по неведению, может быть удовлетворено без крови. Я принимаю ваши извинения, герцог Окделл. Вы и ваш спутник можете задержаться в замке Балье, если вам угодно. — И, не слушая смущенной благодарности Ричарда, барон поспешил прочь.
Оноре, к удивлению Ричарда, отказался принять приглашение Жермона Балье. Вежливо, хотя и несколько натянуто распрощавшись с бароном, они отправились в обратный путь. Преосвященный снова углубился в свои мысли, и замечать своего спутника явно был не расположен.
— Барон Балье — благородный человек, — заметил Дикон, желая нарушить тягостное для себя молчание.
— Вот как? — с отсутствующим видом переспросил Оноре. Преосвященный смотрел куда-то в предзакатное небо и будто бы уже забыл о бароне и его несчастных вилланах. Не сбавляя шаг, епископ обломил сладко пахнущую липовую ветку и улыбнулся. — Барон Балье — умный человек, — произнес он, когда Ричард уже перестал надеяться на ответ. — И в этом его сила.
Блажен, в ком кровь и ум такого же состава, — с удовольствием откликнулся Дикон цитатой из Дидериха.
— Неужели? — Оноре вопросительно поднял бровь и, перескочив через несколько актов, продолжил монологом того же героя. — Чтоб жить, должны мы клятвы забывать, которые торопимся давать.
— Вы полагаете, что Жермон Балье забыл свои клятвы?! — Ричард задохнулся от негодования и неимоверным усилием воли сдержал рвущуюся в поясу руку. Слово Чести — будь перед ним не святой, а равный… Не Оноре, а другой дворянин — перчатка уже летела бы ему в лицо. Сжав зубы, Ричард вызывающе посмотрел на Преосвященного. Тот ответил прямым немигающим взглядом своих серых глаз — почти таких же, как и у самого Дика. Только взгляд Оноре напоминал сияние скал, намокших под летним дождем, но не утративших остроты своих пиков, в то время как собственные глаза Дикон чаще сравнивал с предгрозовыми облаками. Он отстраненно решил запомнить это новое сравнение, оно показалось молодому человеку очень удачным.
— Вам, конечно, знакомы рыцарские клятвы, — бросил тем временем Оноре, стряхивая пылинку с украшавшей плечо эмблемы Милосердия. Преосвященный выпрямился и пронзил Дика немигающим змеиным взглядом. — Так скажите мне, герцог Окделл — в чем предназначение рыцарства, — непререкаемым тоном потребовал он.
— Служение Создателю и Великой Талигойе! — Без запинки ответил Дикон, мысленно поблагодарив дядюшку Эйвона. Граф Ларак, хотя и, в отличие от отца, не был героем, все же немало знал о рыцарских добродетелях и передал это знание молодому герцогу. «Книгу о рыцарстве талигойском», где были собраны и подробно разъяснены предписанные благородному эру добродетели, увезли из Надора с другими бумагами отца, но, к счастью, у дяди оказалась хорошая память…

2012-07-15 в 07:05 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— По завету Эрнани Святого обязанностью рыцаря являются поддержка и защита его природного господина, — твердо поправил Оноре, цитируя из книги на память. — Рыцари также обязаны служить опорой вдовам, сиротам и убогим. — Он остановился и, не отпуская взгляда Ричарда, продолжал. — Служение Создателю действительно стоит на первом месте. Так было заповедано Эрнани Святым, так утвердил даже Франциск Марагонский! В чем вы клялись, вступая в рыцарское братство, герцог Окделл?! В чем?!
Ричард вздрогнул и ошалело помотал головой. Он клялся?
Эсперадор Дамиан четыреста лет назад объявил клятвы, вырванные принуждением, недействительными. — Отбарабанил он привычное оправдание, с трудом обретая почву под ногами. Собственное оправдание внезапно показалось ему донельзя жалким.
— Вы хотите сказать, что ваши клятвы вас ни к чему не обязывают, как и Жермона Балье не обязывают его клятвы? — недоверчиво прищурился Оноре. Дикон старательно изучал глубину колеи и высоту придорожной травы, мучительно стараясь не покраснеть. Ричард не привык к такому пристальному вниманию и к такому требовательному тону тоже не привык. Оноре обрушивал на него поток неудобных вопросов, отвечать на которые не хотелось, как не хотелось и думать о них, как не хотелось думать о вилланах барона. — Кто же вас принудил, герцог?! — хлестнул тем временем Оноре последним вопросом. Придется отвечать. Нельзя не ответить…
— Обстоятельства, — невнятно буркнул Дикон в ответ, не поднимая головы. Он опасался встречаться с грозными скалами в глазах Оноре, однако глазеть по сторонам и дальше было немыслимо. Подняв глаза, Дик впился взглядом в белого голубка на правом плече епископа. Молодой человек почувствовал раздражение — как будто Оноре сам не понимает, что Оллары утопили Талиг в крови и не присягнуть им — означало пойти на верную смерть! Преосвященный, как видно, ждал ответа. — Оллары утопили Талиг во лжи, — пробубнил наконец Ричард. — Вы же сами видели, Ваше Преосвященство!
— Ложь — в сердце произносящего ее, а не в Олларах, сын мой, — веско не согласился Оноре. И устало заметил: — Вы не изгнанник в Агарисе, герцог. Вы — оруженосец одного из самых доблестных талигойских рыцарей. — Оноре нахмурился и попытался поймать взгляд Дикона, но тот упрямо изучал слегка помятого белого голубка на серой сутане. Оноре продолжил, как будто прозревая. Он медленно ронял каждое слово, словно вслушиваясь в звучание и смысл, словно не мог поверить сам себе. — И в свой черед вы тоже станете талигойским рыцарем. Рыцарем, который не считает себя обязанным чтить данные клятвы, — последние слова он почти прошептался, пристально глядя на краснеющего Ричарда. Дикон по-прежнему не поднимал глаз к лицу Преосвященного, но смущение постепенно сменялось злостью — да как Оноре смеет! Да как он может рассуждать о том, чего не понимает! Однако, епископ кажется что-то понимал. — Вот уж воистину — Создатель, храни Талиг! — резко припечатал Оноре и, отвернувшись, сделал широкий шаг вниз по тропе. Прямая спина в серой сутане всем своим видом выражала нежелание продолжать разговор.
— Вы ничего не понимаете! — с отчаянием в голосе выкрикнул Ричард в спину Преосвященного. — Святой отец, вы не поняли! Все совсем не так!
— Так объясните же! — Резко потребовал Оноре, разворачиваясь всем телом. Епископ был бледен, на щеках у него горели алые пятна, а губы, обычно чуть приподнятые в улыбке, были плотно сжаты. Весь облик Оноре казалось заострился и теперь Преосвященный являл собой аллегорию ощетинившегося в негодовании благородного человека. — Объясните мне, герцог Окделл, — потребовал Оноре ледяным тоном, — как именно вы никому ничего не должны и кем лично и какое конкретно давление было на вас оказано. Объясните мне о рыцарских клятвах, которые можно нарушить, если это будет удобно и об обетах, от которых можно отказаться в свой черед. Я слушаю!
— Я… Матушка… Отец Маттео говорил… — смущенно бормотал Дикон, путаясь все больше. Он вспомнил как стоял на площади в Фабианов день, как мучительно сгорал от стыда и как мечтал остаться в столице. Как собирался убить короля или Дорака. Как присягнул убийце отца. Как плакала Айрис у трупа Бьянко, и как он заявил матушке, что Алва — его эр перед королем и Создателем... В конец запутавшись, Ричард поднял на Оноре отчаянный взгляд.
— Забудьте все, чему вас учили, — ровно произнес Оноре. Ледяного бешенства в его взгляде больше не было. В нем вообще ничего больше не было — только… Только бездна. И тени древних скал. Дик вглядывался в этом серое пространство, почти осязаемая твердость которого ранила и осуждала. Как сквозь вату услышал он спасительные слова Оноре. — Я спрашиваю вас, герцог Окделл. Что вы сами думаете по этому поводу. Именно вы, герцог!
Ухватившись за эти слова, Ричард бросился обратно в себя, внезапно осознав, что забрался куда-то очень далеко. Он крепко, до боли, зажмурил глаза, а когда открыл их, то снова увидел Оноре со сложенными на груди руками. Перстень Милосердия сиял в отблесках заката. Как долго они говорят… Сжав виски руками, Ричард попытался успокоить пульсирующую боль. О чем его спросили? Что он думает? Лично он? Ричард почувствовал растерянность — никто и никогда не задавал ему этого вопроса. Он знал как должен думать герцог Окделл. Как должен ответить добрый эсператист. И он же ответил! Ответил правильно! Отец Маттео похвалил бы! А Оноре требует еще чего-то, но почему? Надо спросить… Потом… Глубоко вздохнув, Дикон растерянно посмотрел на Преосвященного. Тот отстраненно изучал стоящего перед ним мальчишку и ждал ответа. Пристальный взгляд епископа по-прежнему был лишен обычного тепла, и Дику казалось, что сквозь Оноре на него смотрит нечто иное, чему он не мог подобрать имени. Но это нечто смотрит и ждет ответа. И от этого ответа зависит так много, что сам Ричард не может себе представить. Он вспомнил отца, его сильные руки и заразительный смех. Вспомнил Эгмонта Окделла, тренировавшегося с солдатами во дворе замка. Дикону тогда было лет пять, и он мечтал о настоящем мече, не деревянном, а железном! Таком же большом, как меч Святого Алана, что хранится в оружейной! Сбежав от кормилицы, Дикон тогда выкатился под ноги воинам, а те, чуть не затоптав его, все же не рассердились. Зато отец позволил тогда подержать свою шпагу.
— Однажды она станет тебе по росту, сын мой, — сказал тогда Эгмонт. — И никакая несправедливость не уйдет от твоего клинка безнаказанной!
Несправедливость? Эта мысль показалась ему удачной. В чем же он клялся… «Я клянусь исполнять его волю и служить ему и в его лице служить Талигу. Отныне бой герцога Алвы — мой бой, его честь — моя честь, его жизнь — моя жизнь», — услужливо подбросила память слова клятвы оруженосца.
— Я поклялся служить Талигу и герцогу Алве, — произнес Ричард, надеясь, что его слова прозвучали достаточно твердо. Оноре молчал, по-прежнему не сводя с Дика пронизывающих глаз. — Создателю и Олларам, — уже с меньшей уверенностью продолжил Ричард. — Но главный долг герцога Окделла… — запнувшись, Дик умоляюще посмотрел на Оноре, но тот не пошевелился. И Ричард со вздохом закончил. — Я думаю, что главный долг герцога Окделла — служить справедливости. Ради этого я принес свои клятвы. Ради этого стал рыцарем.
Что-то сдвинулось. Дикон почти услышал глухой затихающий рокот, все еще настороженный, но все же одобрительный. Кто-то или что-то видимо сочло его ответ приемлемым. Дикон выдохнул и вытер пот со лба. Он с удивлением заметил, что руки едва повинуются, налившись странной тяжестью, и сильно дрожат. Ричард поднял удивленный взгляд на Оноре. Тот выглядел как обычно, будто бы снова надел привычный плащ служителя Милосердия. Преосвященный, со своей обычной ободряющей улыбкой, несколько мгновений смотрел на Дика, а затем, вздохнув, покачал головой и жестом пригласил идти дальше. Они продолжили путь в молчании. Лишь уже подходя к трактиру, Оноре вдруг замедлил шаг и задумчиво заметил:
— Все хорошо, Ричард, — сказал он, обернувшись к своему спутнику, — служение справедливости — это благородная цель. Осталось лишь узнать как именно вы понимаете справедливость. Вы расскажете мне об этом завтра?
Дик смущенно пробормотал свое согласие, но Оноре уже не слышал его, внимательно глядя вперед. Проследив за его взглядом, Дик заметил, что от темной громады трактира отделилась тень и быстрыми шагами направилась к ним. Руки Ричарда потянулись к поясу, за пистолетом, но его там не оказалось. «Разрубленный змей! — мысленно ругнулся Дикон, — нельзя же было уходить безоружным!» Тень тем временем приблизилась и, преклонив колена, застыла в ожидании благословения. Ричард чуть не рассмеялся от облегчения — как же он сразу не понял! Наверное все странности последних дней выбили его из колеи.

2012-07-15 в 07:08 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— Приветствую вас, герцог Окделл, — вежливо поздоровался отец Виктор.
Оноре и Виктор, пожелав спутникам доброй ночи, вышли во двор. Южная ночь была темной и звезды высоко над головами двух фигур в серых сутанах переговаривались о чем-то своем. В воздухе пахло приближающимся летом, свежей землей и молодыми травами. Надоедливо жужжали первые комары. Эсператисты вслушивались не то в ночь, не то в свои мысли: один готовился говорить, другой — слушать.
— Кардинал Талигойский обвинил Гайифу в организации беспорядков и срыве диспута, — внезапно заговорил Виктор. Оноре скользнул по собеседнику мимолетным взглядом и снова посмотрел на бесконечную даль юных полей. Виктор, немного помолчав, продолжил. Он говорил монотонно, прерываясь после каждой фразы, будто выбрасывал их из себя, из своей памяти и души. — Если будет на то ваша воля, кардинал Талигойский и Бергмаркский готов объявить о грядущем примирении перед лицом общей беды и чудовищного преступления. Он также готов взять на себя организацию достойного эскорта. Он желает от Святого Престола соблюдения прежних договоренностей. Подробности изложены в письме, содержание мне незнакомо.
— Вот как… — пробормотал Оноре, по-прежнему не глядя на собеседника. — Значит Бордон и Гайифа расплатятся за… — Преосвященный запнулся, будучи не в силах продолжить и высказать вслух страшную истину. — Кем будут служители Милосердия, если прикроют своим плащом заведомую ложь.
— Это не ложь, — резко отозвался отец Виктор. Сделав несколько быстрых шагов, он встал перед Оноре и заставил епископа поднять взгляд. — Святой отец, вы знаете, не мне защищать Квентина Дорака, — выплюнул он светское имя кардинала. — Но… Я поверил ему… Ваше Преосвященство… — Виктор резким движение провел по лицу, как будто отказываясь верить собственным словам. — Ваше Преосвященство, Дорак… не лгал. Им движут расчет, а не милосердие, но талигойская казна пустеет от бесконечных войн… Он искренне хочет мира, я уверен, — закончил Виктор. Он нащупал на правом плече эмблему Милосердия и прикрыл ее рукой, как будто прикосновение к знаку придавало ему сил. — Дорак показал мне протоколы допроса графа Ариго, — со вздохом продолжал он, не отводя взгляда от лица Оноре. — Я видел графа Ариго… Видел лично… Он повторил то, что было в тех бумагах… — Виктор не выдержал и, сжав руками виски, опустил голову.
— Вы хотите сказать… — медленно, еще не веря услышанному, начал Оноре, с силой сжав пастырский перстень.
— Что отравление детей задумано противниками веры и Церкви, — вскинувшись, быстро и веско ответил Виктор. — Сосуд был подменен где-то по пути — на постоялом дворе или в Олларии — этого граф не знал. Ему было известно только об отравлении и бунте… — Отведя глаза, Виктор сотворил жест Ожидания и продолжил бесцветным тоном. — Ваше Преосвященство, он был очень подробен…
— И вы поверили ему? — Требовательно спросил Оноре, заставляя Виктора поднять взгляд. — Вы лично?
— Да, Ваше Преосвященство, — твердо ответил Виктор, глядя в глаза епископа. — Полагаю, подробности, способные убедить вас, изложены в письме. Я поверил.
Оноре, отвернувшись от собеседника пошел вперед, к ограде. Виктор застыл на месте, не решаясь последовать за ним. Преосвященный внезапно остановился и, резко развернувшись, вперил в собеседника бесстрастный взгляд.
— Поклянитесь на эспере, что не обманываете меня. — Проигнорировав возмущенное движение Виктора, Оноре вытащил из-за воротника своей сутаны старую эсперу. «Адрианова», — отстраненно понял Виктор. Преклонив колено, он прикоснулся губами к протянутой епископом эспере. Глядя Преосвященному в глаза, решительным тоном Виктор произнес слова древней клятвы:
— Сердце мое открыто перед Создателем и вами — слугой его. Я поверил словам Квентина Дорака и графа Ариго! Мэратон, — поклялся Виктор и снова приложился к эспере. Сотворив знак ожидания, он встал с колен. Оноре не двигался, его ладонь, судорожно сжимавшая эсперу, мелко дрожала.
— Ваше Преосвященство, — тихо позвал Виктор. И, не дождавшись ответа, шагнул к епископу. Тот отстранился и, опустив эсперу, посмотрел Виктору в глаза.
— Простите меня, брат мой, — с легкой дрожью в голосе произнес Оноре. — Простите, ибо я усомнился в вас…
— Вы не усомнились в Его милосердии, — покачал головой Виктор и слегка улыбнулся, сотворяя знак ожидания. — В моем сердце нет обиды на вас, святой отец. Мне нечего прощать вам.
Посмотрев на Виктора долгим взглядом, Оноре улыбнулся в ответ.
— Благодарю вас, брат мой, — ответил он, надевая свою эсперу, зорким глазом поблескивающую в свете луны. — Вы устали. Я прочту письмо утром. Когда мы должны вернуться в Олларию?
— Через четыре дня вы должны дать ответ отцу Дамиану. Он позаботится об эскорте.

Дикону не спалось. Он долго вертелся в своей комнатушке, стараясь устроиться на узкой койке поудобнее, но не мог. Слова Оноре жгли и требовали каких-то действий, требовали ответа. Почему-то отмахнуться не удавалось. Любые услуги, оказанные вражеской рукой, ничего не значат и ничем не связывают нас, — вспоминал он слова графа Штанцлера. Истинные слова Человека Чести! Честь — превыше благодарности, превыше любви и дружбы, превыше жизни! Вот бы сразу бросить их в лицо Оноре! Но нет, растерялся. Снова повернувшись, Дикон ударил кулаком подушку и, отбросив легкое одеяло, резко поднялся. Ему все равно теперь не заснуть, но можно выйти и посмотреть на звезды. Завтра он обязательно нанесет визит барону Балье, извинится перед ним еще раз и предложит передать письмо для Катари. Это повод для встречи. Как было бы прекрасно снова ее увидеть, снова любоваться случайно выбившимся из прически локоном и небрежно наброшенной на тонкие плечи шалью! Мечтая, Дикон вышел в коридор и замер, привлеченный негромкими голосами, доносившимися из-под двери комнаты, которую делили Пьетро и Виктор.
— Но… Этого же не может быть, брат мой, — дрожащим голосом проблеял Пьетро.
— Граф Ариго знал о готовящихся гонениях, — упрямым тоном настаивал Виктор. Что-то гулко стукнуло, будто бы свалившись на пол. Раздались шаги. Уйти? Если его застанут под дверью… Герцог Окделл не может подслушивать, это бесчестно! Но… но ведь дело касается брата Катари… Он должен знать, — понял Ричард и, отбросив сомнения, подкрался к двери и прислушался.
— О гонениях… — тихо проговорил отец Пьетро. Он говорил еще что-то, но слишком тихо и, даже прильнув ухом к замочной скважине, Дикон не смог уловить ничего кроме отдельных слов, смысл которых терялся в череде нечленораздельны звуков. Заскрипели половицы, выдавая удаляющиеся шаги — кто-то ушел вглубь комнаты. Скрипнул стул.
— Вы слепец, Пьетро! Порассуждайте о милосердии, оставьте истину — Клементу, а чистоту — Юстиниану! — Донеслись до Дика громкие слова отца Виктора. — В отравлении святой воды виновна Гайифа, это все, что вам следует знать и говорить, — припечатал он. — Его Преосвященство принял мою версию, ее готов подтвердить Дорак, — внятно проговорил Виктор, выделяя голосом каждое слово. — Это истина, потому что должно быть ею.
— Но, брат мой… — прошелестел Пьетро. Раздался скрип и глухой удар. — Я на коленях перед вами, брат мой! — Кажется, эсператист задыхался. — Не надо лжи!
— Встаньте, брат мой, — хлестнул голос Виктора. — Если милосердие для вас пустое слово — идите и убейте его своей правдой, скажите ему, что виновен Конклав! Но знайте — я первый назову вас лжецом.
Мне доподлинно известно, что сосуд со святой водой не был подменен, — отчетливо проговорил отец Пьетро. — Брат мой, мы не выпускали его из виду с того часа, как Его Преосвященство доверил нам сосуд в Агарисе!
— Брат мой, — резко бросил отец Виктор, — если понадобится, я готов поклясться на эспере, что сам подсыпал туда отраву! Возьмите себя в руки, мы возвращаемся в Олларию и мир будет заключен!
— Храни Создатель, — донесся сдавленный хрип Пьетро. Дикон отшатнулся от двери и тяжело дыша прислонился к стене. Возможно ли? Возможно ли, чтобы Преосвященный был обманут и поверил в обман? Оноре, почти святой, читающий в душах?! Как он мог допустить, чтобы пострадали невинные? А может быть и в самом деле Виктор отравил воду? Нет! Человек, который так самоотверженно вел себя во время болезни Оноре, не смог бы… Он позволит обвинить братьев Катари?! Они в Багерлее по ложному навету Дорака, чтобы… Неужели Святой Престол не лучше Дорака?! Ричард пошатнулся, сжав виски. Нельзя обманывать Оноре! Он должен сказать, открыть глаза! Жалобный скрип двери вывел Ричарда из забытья. Вздрогнув, он поднял взгляд и увидел отца Виктора. Челюсти эсператиста была плотно сжаты, а глаза недобро прищурены.
— Герцог Окделл? — С долей недоброй иронии процедил он, медленно приближаясь. — Вижу, вам тоже не спится? Идемте, прогуляемся во дворе.
— Нет, вы должны… — попытался возразить Дикон.
— Идемте, — перебил его Виктор. — Или, клянусь Создателем, я убью вас, — прошипел он, приблизившись вплотную. Стальная рука больно схватила Дикона за плечо и потащила вниз.
— Как вы смеете?! — воскликнул Ричард, когда они вышли на задний двор. Вырвавшись, он было схватился за шпагу, но вдруг понял, что опять забыл ее в своей комнате. Создатель, как глупо!
— Смею — что? — Опасно улыбнувшись, спросил Виктор, скрестив руки на груди. Прищурившись, он наблюдал за сменой выражения лица собеседника.
— Лгать Преосвященному, — выплюнул Ричард, вскинув голову. — Клеветать на Ариго! И прислуживать Дораку! Вам наплевать, что умерли дети и вы забыли о том, что — один из смертных грехов! Это лицемерие и подлость!

2012-07-15 в 07:11 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
— Это — всего лишь любовь, герцог, — бросил Виктор в ответ. Резко шагнув вперед, он подошел вплотную к Дику, теперь его искаженное лицо было совсем рядом. Ричард чувствовал на своей щеке тяжелое дыхание монаха. — Боль одного — не меньше боли целого мира. И любовь одного — какой бы несуразной она ни была — раскачивает звёзды, как заповедал святой Адриан, не так ли? — Ричард зажмурился, вспомнив как восхищался этими словами и как повторял их в дни болезни Оноре, когда впервые разговорился с Виктором, когда они вместе ухаживали за Оноре. Теперь эти прекрасные слова, звучащие из уст обманщика и лжесвидетеля жгли как огнем. — Вам нравились эти слова, но что вы знаете о любви и боли?! — Заводясь все больше, продолжал Виктор. — Что может сделать один человек для другого? Вы не знаете ни любви, ни преданности, — бросил он в лицо Дику почти с ненавистью. — Иначе понимали бы, что есть люди, ради которых нужно без колебаний жертвовать всем. Честью, добрым именем, собственной душой! — Виктор почти выкрикнул последние слова. Дик отшатнулся от него. Глаза эсператиста горели безумием, находиться рядом с этим фанатиком было неприятно, но Ричард нашел в себе мужество прямо встретить его взгляд.
— Я был бы честен! — Твердо произнес Дикон. Скалы — тверды и незыблемы, иначе и быть не может. Конечно, он был бы честен. Как были честны отец и святой Алан!
— Рыцарь в сияющих доспехах, — выплюнул Виктор. — Конечно, «Тверд и незыблем». А потом сбежали бы на линию, как сбежал ваш отец, едва увидев истинные лица собственных сторонников?!
— Вы.. Да как вы… — Ричард сам не понял как шагнул вперед и залепил Виктору звонкую пощечину. Перед глазами стоял красный туман, и Дику казалось, что его со всей силы ударили в живот. Тяжело дыша, он смотрел на противника. Наступившая тишина показалась Дику неестественной. Сжав кулаки, он ожидал ответного удара и тогда… Тогда он убьет этого агарийца голыми руками!
— Бежите от правды, герцог? — Насмешливо спросил Виктор, приложив руку к щеке. Отчего же не хотите позволить другим того же?
— Отец был убит Алвой! — Дрожащим от негодования голосом ответил Ричард. Злые слезы застилали глаза. — Он не бежал… У него не было шансов, он был хром!
— Ваш отец был убит вашим эром на линии, — язвительно уточнил Виктор, выделяя голосом слова «ваш» и «линия». — Это была честная дуэль, герцог! Уцелевшие после восстания наперебой твердили об этом. Как и о том, что готовы были драться хоть бы и против Алвы, но не знали кому подчиняться! Как вы назовете главнокомандующего, принявшего вызов перед решающей битвой?! Спросите у своего эра, Леворукий вас раздери.
— Отец не мог не принять вызов, это против чести, — выдавил из себя Ричард. Да как он смеет, этот скользкий лавочник порочить память отца?! Он не лучше аспида!
— Он бросил дело своей жизни, людей, пришедших под его знамена! Не мне судить его, но я не позволю вам разрушить дело жизни Преосвященного!
— И сделаете его подлецом! — выкрикнул Ричард. — Бесчестным подлецом и лицемером, не лучше Дорака! Лучше честно умереть, чем жить с таким позором!
— Зато он будет жить, герцог, — отрезал Виктор. Он коснулся было голубка на сутане, но тут же отдернул руку, словно обжегшись. — И не увидит как дело его жизни рассыпается в прах из-за настоящих подлецов и лицемеров. Никогда не видели как умирают от горя?! — продолжал эсператист, медленно наступая на Ричарда. — Никогда не видели как угасают люди, потерявшие веру? Он не переживет этого, даже если не будет убит Дораком или магнусами! Он сделал вам много добра — и это благодарность Окделлов?!
— Он не простит вам обмана, — презрительно бросил Дикон, возмущенно скривившись. Скалы ничего не забывают!
— А кто ему скажет, — усмехнулся в ответ Виктор. — Вы? — Сделав шаг назад, Виктор встал у двери. Он скрестил руки на груди и, зло сверкнув глазами, предложил. — Так идите и скажите ему все, что знаете. Идите, и смерть этого человека будет на вашей совести. Она, конечно, выдержит, раз тверда и незыблема.
Ричард дернулся было к двери, но вдруг запнулся, увидев яростно сощуренные глаза на неподвижном лице Виктора. «Он убьет меня, — внезапно понял Дикон, — убьет, едва я попытаюсь переступить эту дверь». Ричард поморщился, понимая насколько противны все эти скользкие монахи: Виктор, лгущий в глаза и готовый поклясться в своей лжи на эспере, покрывающий его, вечно блеющий Пьетро, не способный отстоять истину во имя Создателя, лицемерный святоша Оноре, готовый поверить самому несуразному обману, лишь бы завершить начатое. Да они ничем не лучше Дорака! Черное, серое — масть-то одна! И люди верят им! Он должен рассказать, но кому? На ум Дикону пришел барон Балье. Истинный Человек Чести и родич Катари к тому же! Он, конечно, посоветует что делать дальше! Ведь чары Оноре на него не действуют, он смог отказать Преосвященному! Конечно, нужно рассказать барону! Оглядевшись вокруг, Ричард с удивлением понял, что уже почти рассвело. Создатель, какая долгая ночь!
— Я хочу забрать свои вещи, — процедил Дикон, презрительно глядя на стоящего у двери Виктора. — Не желаю больше ни минуты оставаться в вашем обществе.
— Идите, герцог, — миролюбивым тоном, так не вязавшимся с недобрым прищуром, кивнул Виктор. — Уходите и будьте счастливы в своей честности. Мы возвращаемся в Олларию.
— Я постараюсь избежать встречи, — процедил в ответ Ричард, до боли сжав кулаки.

Яростно заталкивая нехитрые пожитки в дорожную суму, Ричард случайно опрокинул стул. Отец Виктор стоял в дверях и, скрестив руки на груди, демонстративно наблюдал за сборами. Засовывая пистолеты за пояс, Ричард подумал было выстрелить, но потом понял, что смысла в этом немного. Поговорить с Оноре? Слово против слова. Слова Ричарда против слова отца Виктора. Вряд ли Пьетро посмеет пойти против брата в Ожидании…
— Ваше Преосвященство, — вдруг донесся до Ричарда смущенный голос Виктора. — Простите, мы разбудили вас…
— Оставьте, брат, — отмахнулся Оноре, окидывая комнату внимательным взглядом. — Вы покидаете нас, герцог Окделл?
— Монсеньор не желает возвращаться в Олларию, — быстро ответил Виктор, не глядя на Оноре.
— Я… — начал Ричард, собираясь. Впившись взглядом в лицо Оноре, Дикон уже хотел вывалить в лицо епископу всю правду, все, что узнал этой ночью, но осекся, заметив глубокие тени вокруг усталых глаз Преосвященного. Он был измучен. Ричарду вдруг стало жаль Оноре. — Я сомневаюсь в искренности Дорака, — осторожно ответил Ричард, не глядя на Оноре. — Ваше Преосвященство, я… — Оноре жестом велел Виктору оставить их. Тот, постоял немного в нерешительности, но затем все же вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Ричард не услышал удаляющихся шагов — значит, эсператист застыл за дверью. Подслушивает… Оноре, медленно дошел до разобранной постели и, отогнув край одеяла, тяжело присел на соломенный матрац. — Вы доверяете Дораку, святой отец? — Тихо спросил Ричард.
— Ему поверил Виктор, — тихо ответил Оноре, разглядывая свой перстень. Вздохнув, он поднял взгляд на Ричарда и медленно проговорил. — У отца Виктора была непростая жизнь, герцог Окделл. И если он, вопреки всему, поверил в искренность кардинала Талигойского и Бергмаркского… — Дикон нетерпеливо поежился и, разглядывая застывшую и, как будто съежившуюся, высохшую фигуру Оноре. Тот, словно ощутив недоверие собеседника, продолжал. Преосвященный говорил медленно, словно каждое слово требовало от него неимоверных усилий, словно выверялось всей тяжестью уже прожитой жизни и предчувствием всего, что еще предстоит. — Не знаю, герцог Окделл, — тихо проронил Оноре, и, подняв руку к сердцу, где под складками сутаны угадывалась эспера, устало промолвил. — Все ведомо лишь Создателю. — Устало улыбнувшись, он склонил голову на бок, будто прислушиваясь к себе. Затем выпрямился и, сцепив в замок свои длинные тонкие пальцы, просто сказал. — Я не служитель Его Истины, чтобы отличить ложное. Я не избрал стезю Его Знания, чтобы увидеть ошибку. Я не прошел путем Его Чистоты, и не могу научить вас как избежать греха. Я могу говорить лишь от имени Его Милосердия, насколько мне оно ведомо, Ричард. Я не усомнюсь лишь в Его Милосердии, — продолжил Преосвященный, задумчиво поглаживая большим пальцем правой руки свой пастырский перстень. — Орден Милосердия начинался с откровения святого Иоанна, который заповедал нам главное: Создатель чье милосердие бесконечно больше твоих грехов окажет великую милость тебе и наградит тебя многой благодатью. Милосердно ли поверить Дораку? — Оноре запнулся, подбирая подходящие слова. — Найдите ответ в своем сердце, герцог. И пусть сердце подскажет, правильный ли путь избран вами.
Повисло молчание. Ричард смотрел на танцующий огонек единственной свечи, на пляшущие тени, на медленно светлеющее небо и молчал. Он не знал что сказать Преосвященному да и надо ли было говорить? Преосвященный верит Виктору — о, тот точно все рассчитал… Но как же так… Ведь это — против чести! Против правды! Оноре действительно плох. Нельзя рассказать ему о лицемерии спутника, но и нельзя стерпеть этой лжи — герцог Окдел не может участвовать в этом фарсе, даже если обман этот во имя Создателя!
— Я должен уехать, — наконец произнес Ричард, резким движением срываясь со стула. Он встретился взглядом с Оноре и все слова вылетели из головы. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Наконец Оноре пошевелился, разбивая магию не сказанных, но от того не менее мучительных слов, застывших в глазах обоих.
— Езжайте с миром, герцог, — произнес Преосвященный, благословляя Ричарда. — Конь отца Виктора уже отдохнул, возьмите его, — Оноре поднялся и, протянув руку с перстнем для поцелуя, тихо сказал. — Я лишь напомню вам на прощание заповедь святого Адриана: не ставь клейма на ближнем своем на всю жизнь его, ибо наихудший из грешников, искупив содеянное, станет вровень с праведниками. Орстон.
— Мэратон, — отозвался Ричард, припадая к пастырскому перстню. — Прощайте, Ваше Преосвященство.

2012-07-15 в 07:11 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Жеребец Виктора был неплох, хотя и не шел ни в какое сравнение с Соной. Отъехав от трактира, Дикон застыл в нерешительности. Он холодно попрощался с отцом Виктором, тепло — с Оноре, безразлично — с Пьтеро. Бросил целый тал за беспокойство разбуженному трактирщику, но все это как в полусне. Ложь! Он, герцог Окделл, поддержал чужую ложь! Может быть все же стоило попытаться сказать, донести… Ричард до боли сжал руками поводья и, внезапно решившись, все же направил коня к замку Балье. Он Человек Чести, такой же прямой, как отец… Отец, о котором так пренебрежительно отозвался Виктор. «Да как он посмел?!» — скривился Ричард. Но… Но не требовать же было удовлетворения на глазах Преосвященного! Дорога пылила как будто больше чем вчера, но может быть это было всего лишь видимостью. Вчера мир был прост, сегодня простота обернулась мерзкой кривляющейся харей. Вчера он был полон надежд, вчера он верил и доверял, а сегодня? Сегодня он видит, что подлость и ложь опутали даже самых лучших, что и они бессильны перед ней, что даже Оноре может быть слеп и открыт обману. Как теперь жить, если даже Создатель оказался опорочен человеческой подлостью? Как же глупо было вызваться провожать Оноре, как глупо было оставить Сону в конюшнях монсеньора! И глупо было уступать Налю — пусть бы умерли еще тогда, растерзанные разгневанной толпой, веру которой они, как это видно теперь, совсем не ценят! Нет, — одернул себя Дикон. — Нет, Оноре действительно заботится о людях. Он искренне верит… Виктор прав, его убила бы вина Дорака. И собственная вина — перед паствой, перед конклавом... Дикон до боли закусил губу и выпрямился в седле, подставляя лицо теплому южному ветру. Отдельные случайно услышанные фразы складывались в полный узор. Ласковое обращение Преосвященного к детям… Простота слов… Искренность проповедей… Он верит. Он действительно верит. Он обманут. И — кем?! Разве Виктор подлец? Создатель, как все сложно! Не в силах решить для себя это противоречие, Ричард добрался до сторожевой башни совсем измученным. Привратник, как видно получивший вчера соответствующие распоряжения, без лишних вопросов пропустил Ричарда.
Жермон Балье принял Дика сразу же, без ожидания и проволочек. Кабинет сегодня казался мрачным, подстать настроению Ричарда. Впрочем, возможно, все дело было в том, что солнце добиралось до этой комнаты лишь после обеда.
— Доброго утра, герцог Окделл, — барон явно был удивлен столь ранним визитом, но гостя принял радушно.
— Доброго утра, — ответил Дикон. И, поняв, что не выдержит вежливых введений о погоде, сразу же перешел к делу. — Эр Балье… Мне стало известно, что епископ Оноре обманут… Как Человек чести я должен раскрыть ему глаза, но… Но его спутники не хотят этого. И, как мне кажется, этого не хочет и он сам… — Ричард смущенно замолчал, осознав, что в конец запутался.
— Подождите, герцог, — покачал головой барон. — Я ничего не понимаю. — Жермон Балье потер руками седые виски и, просветлев, предложил. — Давайте сперва выпьем доброго вина, а потом вы мне расскажете обо всем по порядку.
Вино действительно пришлось кстати — Ричард взбодрился и немного успокоился. Он осторожно поставил бокал на край стола и откинулся на спинку стула. Теперь Дикон уже с большей уверенностью встретил взгляд Жермона Балье. Тот, кивнув, снова наполнил опустевший бокал гостя и, отставив бутыль, вернулся к прерванному разговору.
— Итак, Его Преосвященство обманут, — повторил барон последние слова Ричарда. — Кем и в чем же?
— Виктором… Это один из наших спутников, — пояснил Ричард, заметив удивленный взгляд барона. — Он вчера вернулся из столицы.
— Вот как, — протянул Балье, подпирая рукой подбородок. — И в чем же заключается обман?
— В столице были беспорядки — ну, вы знаете… — И Ричард, путаясь в словах, торопливо вывалил на барона все, что успел понять из разговора Виктора и Пьетро. Жермон Балье сперва нахмурился, но к концу рассказа просветлел.
— И что вас так смущает, герцог? — Поинтересовался Жермон Балье, когда Дик закончил.
— Но это же бесчестно, — выдохнул Ричард. И осекся, встретив сочувственный взгляд барона.
— Герцог Окделл, ваша прямота, наверное требует ответной прямоты, — сцепив пальцы в замок, медленно произнес барон. Глядя Ричарду в глаза, он серьезно продолжил. — Я скажу так: я — не лучший из сынов Создателя, герцог, — глядя в глаза Ричарду, продолжал Жермон Балье, откинувшись на спинку кресла. — Мне все равно в какой из Закатов отправятся наши души. Меня больше интересует мое положение и положение моих земель, — прикрыв глаза, Балье покачал головой и, снова подняв взгляд на Ричарда, твердо закончил. — Если примирение церквей позволяет мне получить отпущение грехов не из уст королевского доносчика, мне безразлично чем расплатятся за это павлины!
— Но… — попытался возмутиться Дикон, однако барон жестом прервал его. Помолчав немного, Балье потер лоб и задумчиво добавил:
— Тем более, что… — выпрямившись, Жермон Балье лукаво улыбнулся и, подмигнув Ричарду, заметил. — Церкви будут бороться за паству делами милосердия — ваш епископ ясно показал это. А значит крестьяне Талига только выиграют в результате примирения. Ваш епископ ясно дал понять, что это входит в его намерения, не так ли?
— А как же честь? — вспыхнув, не выдержал Дикон. Сжав кулаки, он пытался понять как благородный человек может так спокойно допускать подлость. — Эр Балье, ведь граф Ариго… Ведь Ка… Ее Величество…
— Графу Ариго простят ошибки молодости, — пожал плечами барон, едва заметно поморщившись. — Ее Величество всегда защищала братьев, а Пьер-Луи оставил о себе добрую память… Надеюсь, это научит его быть осторожнее, — добавил он, немного помолчав. Ричард посмотрел за спину Жермона Балье, где уже робко зацветали первые розы. Лилий было не видно, но их скрытое присутствие придавало саду вид зачарованного царства из старых сказок. Подперев рукой подбородок, Дикон представил себе Надор, где присутствие отца Маттео не было явным вызовом Олларам, где можно было бы не встречаться каждую неделю с олларианским священником и не выслушивать нудные наставления о благе Талига. Как же его звали? Дикон не мог вспомнить — надорский аспид больше слушал, чем говорил и больше смотрел, чем вмешивался, но… Стиснув зубы, Ричард понял, что не будь этого аспида — возможно не было бы в Надоре ощущения постоянной слежки и противостояния… И Виктор, и Балье говорят, что так будет лучше, что меньшее зло поможет победить большее. Но герцог Окделл не может поступить против Чести!
— Вы не хотите передать письма? — спросил Дикон, мучительно краснея. — Я еду в столицу и мог бы… — Ричард не смог закончить фразу. Упомянуть в разговоре имя Катари казалось кощунственным, но барон, кажется, все понял без слов.
— Нет, благодарю вас, герцог, — отказался он. И, тепло улыбнувшись, пожелал Ричарду доброго пути. Потом, внезапно добавил, внимательно посмотрев на Ричарда. — Не знаю как управляются ваши земли, но не думаю, что мятежному Надору живется лучше, чем мятежной Эпинэ… — чуть замявшись, он переставил чернильницу и, проведя пальцем по золотой птице, причудливым узором опоясывающей сосуд, поймал взгляд Дика и серьезно продолжил. — Сейчас вы вступаете в жизнь, вы молоды и полны надежд. Но однажды вы женитесь на достойной женщине, у вас будет сын… — барон, тепло улыбнувшись своим мыслям, легко погладил обручальный браслет. Он явно вспоминал об отправленной в Рафиано семье. — Так вот, — продолжил он, возвращаясь к собеседнику. — Герцог Окделл, подумайте о том, что вы оставите своему сыну — каких союзников и каких врагов. Ваш отец был в высшей мере достойным человеком… Я служил под его началом в Торке, — пояснил Жермон Балье, заметив недоумение Дикона. — Он был достойным человеком, — повторил барон, глядя куда-то поверх Ричарда. — Не его вина, что он не оставил вам друзей и союзников…
— А как же эр Штанцлер? — изумленно выпалил Дикон, подаваясь вперед. — Он был другом и союзником моего отца!
— Август Штанцлер — друг и союзник Августу Штанцлеру, герцог, — поморщился Жермон Балье. — Он удивительным образом оказывается причастен ко всем важным событиям, но по его счетам всегда платят другие. Навязал же он Эгмонту дриксенских союзничков… — еле слышно пробормотал барон.
— Август Штанцлер нужен Талигойе! — Вспылил Ричард. Возмущенный, он вскочил на ноги, в горле першило от такой несправедливости, голова шла кругом. Ухватившись за спинку стула, молодой человек впился яростным взглядом в Жермона Балье. Барон медленно поднялся и, скрестив руки на груди, внимательно смотрел на собеседника.
— Я не знаю что нужно Талигойе, — наконец, ровно произнес он. — Мне важны мои земли. Сейчас цветет лоза и я не желаю думать о том, вытопчут ли ее армейские полки, придется ли мне и моему сыну доказывать свою лояльность. Пусть на талигойском троне сидит Оллар, которому нет дела до моих скромных владений, я не хочу бессмысленных восстаний. Мне скоро выдавать замуж дочь, и я не хочу гадать, останется ли она вдовой и откуда еще мне ждать беды. — Жермон Балье замолчал и, пригладив волосы, покачал головой. — Впрочем, вам это, конечно, не интересно, — промолвил он, задумчиво глядя на Ричарда. — И все же — я сказал. Прощайте, герцог. Желаю вам не пожалеть об избранных знаменах.

2012-07-15 в 07:13 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Липы подъездной аллеи замка Балье остались далеко позади, но кипящий от негодования Дикон все понукал жеребца, как будто это могло стереть из памяти неприятный разговор. Конь летел едва касаясь земли, но слова Жермона Балье жгли молодого человека изнутри и забываться не получалось. Ричарду хватило присутствия духа вежливо попрощаться с Балье, Дикон даже сумел улыбнуться в ответ. Но теперь, скача во весь опор по направлению к столице, Ричард дал волю своей злости. Барону Балье не нужна Талигойя! От таких союзников и правда в пору сбежать на линию — может быть Виктор и не лгал! Может быть отец и в самом деле был предан своими союзниками? Разрубленный змей, как можно предпочесть собственное благо — благу родины, великому делу освобождения Талигойи?! Мысли бежали по кругу и жалили как варастийские мошки — мелкие, а укусит и распухнет вся рука… Не выдержав, Дикон спешился и, резкими движениями кое-как привязав коня, рухнул в густую поросль молодой травы. Куда он едет? Бессильно ударив кулаком по земле, Ричард понял, что у него нет другого дома, кроме особняка Алвы. Это было неправильно, но в Надоре его не ждут, разве что Айри… «Надо забрать ее», — отстраненно подумал Дикон, но, стиснув зубы, вдруг понял — некуда. Жизнь при дворе стоит дорого, в Надоре нет таких денег… Но… Почему? Владения Балье куда меньше! Он небогат, но может позволить себе красивые вещицы, вроде той же чернильницы, и приличную конюшню! Широко раскрыв глаза, Ричард вдруг понял, что не знает как управляется Надор.
Он сел и, обхватив голову руками, уставился перед собой, постепенно понимая нехитрую истину — Окделлы бедны, но нищета Надора слишком уж нарочита… Матушка винила во всем Олларов, но… Но ведь он видел, что это не так! Что в Надоре можно жить. Как же он был слеп! Сорвав травинку, Ричард раздраженно выпрямился. А что еще он привык считать правильным, просто потому, что так было заведено во времена святого Алана? Просто потому, что так сказала матушка? Или эр Август? Ричард бросился на землю и закрыл глаза. Эр Август был хорошим союзником, он рисковал, принимая опального Окделла в столице! Он так помогал советами, предупредил заранее о кознях Дорака… Но всегда ли он был откровенен? Не пытался ли эр Август оградить Ричарда от опасности, в память об отце? Зажмурившись, Дикон закусил губу, недовольный своими размышлениями. Надеясь отвлечься, он стал вслушиваться в шелест луговых трав.
— Вы снова в пути, тан Окдел, — отчетливо прозвучало рядом. Ричард распахнул глаза и в опустившихся на землю сумерках с удивлением различил отца Германа. Паоло, как и раньше, стоял чуть поодаль. — И снова слишком спешите.
— Отец Герман, — молодой человек удивленно потер глаза, стряхивая с себя остатки сна. Как же долго он спал — солнце, еще недавно стоявшее в зените, уже закатилось за горизонт. Продолжить путь ночью? Или развести костер и подождать до утра? — Вы же спешили в Агарис, святой отец, — вспомнил наконец Ричард.
— И наши пути вскорости приведут нас туда, — подтвердил отец Герман. — Но град семи лучей может не выдержать бури. Его время на исходе, тан Окделл. Помните, их четверо. Всегда четверо. Навечно четверо, но сердце должно быть одно. Сердце Зверя, глядящего в Закат.
— И в сердце том — малая ложь во спасение, — буркнул Дкион, поморщившись. Взбаламученный осадок горечи и обиды последних суток всколыхнулся, поднимаясь к поверхности. Отец Герман, полускрытый ночной тенью, до боли напоминал Виктора.
— Вы снова вслушиваетесь в ветер слов, тан Окделл, — прошелестел отец Герман. Тонкий профиль священника казался высеченным из мрамора. Лунный свет придавал коже нечеловеческую белизну и какое-то потустороннее сияние. Сидящий на земле отец Герман, будто бы угадав мысли Дика, посмотрел на луну долгим взглядом. Затем, кивнув своим мыслям, повернулся к Ричарду.
— Не судите о чести, долге и правде по словам, тан Окделл, — наконец произнес он. — Слова — ненадежная основа для сути. Слов много, но что есть слова, если за ними нет дела? Забудьте слова, тан Окделл, по делам найдите тех, кто достоит доверия и благодарности.
— Ричард, я должен сказать, — выступил вперед Паоло. — Запомни, это важно… Не верь перелетным птицам, Ричард. У гуся всегда два гнезда.
— Два гнезда, — эхом повторил Ричард, не понимая при чем здесь птицы.
— Нам пора, тан Окделл, — плавно поднимаясь, произнес отец Герман. Ричард отстраненно заметил, что там, где сидел бывший капеллан, не была примята ни одна травинка. Удивленный, он поднял глаза на ночных визитеров, но те уже успели уйти. Сжав в горсти пучок влажной от вечерней росы травы, Ричард снова лег на землю и прикрыл глаза.

— Полковник, могу я вас попросить передать письмо Первому маршалу, — спросил Ричард, предъявив письмо Алвы, где герцогу Окделлу предписывалось оказывать содействие. Оноре остался в Ариго, но Дикон надеялся, что командующему одним из полков резервной армии до этого не будет никакого дела. Так оно и вышло. Полковник, рассыпавшись в заверениях преданности Первому маршалу, оказался рад быть полезен его оруженосцу… Дикон вышел из небольшого особняка, где расположилась одна из многочисленных тыловых канцелярий армии Талига и вдохнул полной грудью. Залитая солнцем пустынная площадь небольшого городка, потерявшегося где-то на границе между Надором и Эпинэ, казалась спящей. События последней недели казались здесь бессмысленной суетой — эти странные разговоры, поспешные отъезды, размышления о чести и долге… Ричард не знал как будет жить дальше, кому верить и доверять. Алва дал ему отпуск до лета и сейчас это пришлось кстати — Ричард внезапно понял, что должен вернуться в Надор и увидеть своими глазами как живет старый замок и как он может жить. Он — герцог Окделл, он должен поговорить со своим опекуном как мужчина с мужчиной. Герцог Окделл не поверит клятве на Эсператии, теперь он знает, что она может быть лжива… Ричард еще не представлял себе как будет протекать беседа, но знал, что начнет разговор со слов «Эр Эйвон, поклянитесь памятью моего отца, что скажете мне правду».

2012-07-15 в 17:38 

Bacca.
Рано или поздно, так или иначе
Ааа, вот оно чье!
Спасибо большое, это один из любимых фиков Круга.

2012-07-16 в 02:48 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Vassa07, на здоровье. Рада, что понравилось, читать дальше

2012-07-19 в 18:22 

sine
Все, к чему я прикасаюсь, становится скорпирозой
Признаюсь, сначала мне пришлось продираться. Некоторые вещи казались очень уж нарочитыми, Дикон-то вроде такой вот и есть, но это же позднее стало заметно, когда он сблизился с Альдо, а не во время событий фика. но верно это вопрос восприятия, да и после первой четверти я так увлеклась, погрузилась в атмосферу, что все встало на свои места. Фик у вас автор получился очень правильный и очень вписанный в канон. Под конец я с удивлением вспомнила, что это вообще-то фик, а не канон, и какая жалость.

2012-07-19 в 19:55 

Bacca.
Рано или поздно, так или иначе
какая жалость.
я думаю, абсолютно все читатели это чувствовали.

2012-07-19 в 21:18 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Спасибо!
:shuffle:
Смущенно автор лапкой ковыряет:)
Некоторые вещи казались очень уж нарочитыми, Дикон-то вроде такой вот и есть, но это же позднее стало заметно, когда он сблизился с Альдо, а не во время событий фика. Хороший вопрос. По-моему он чисто по-человечески эгоистичен. Как и любой другой человек, не знавший любви. Я сейчас про любовь вообще - Мирабелла любить в принципе не умеет, Айрис скорее всего больше занята собой, про Штанцлера можно и не говорить... Когда человека любят, он склонен любить других, думать о других. Когда человека не любят - он замыкается в себе. Хотя нарочитого там и в самом деле было немало, но я как себе представила, что каждое движение души прописывать:buh: Так и ударилась в схематизм.

2012-07-20 в 07:19 

sine
Все, к чему я прикасаюсь, становится скорпирозой
Дейдре, о-моему он чисто по-человечески эгоистичен. Как и любой другой человек, не знавший любви. ну говорят, залюбленные дети тоже эгоистичны) но в целом согласна с вами, Дик очень замкнут на себе и на своих странных представлениях о справедливости и мире, просто в этот момент в каноне, после Сагранны, он наиболее адекватен реальности и прям кажется, что его еще выправит. Но в целом вы же верно ухватили его характер и особенности, ну и совершенно нормально что вы в его характере учитываете все, что знаете о нем. Это же подспудно выходит, нельзя вернутся к прошлому восприятию человека или персонажа. Вы молодец, правда. Такая большая работа, много же и цитат, и духовное (религиозное) наполнение меня впечатлило. И дух канона, конечно)

2012-07-20 в 10:31 

Дейдре
А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
sine, ну говорят, залюбленные дети тоже эгоистичны) О, тут встает вопрос о природе любви:) Мне кажется, что залюбленные дети тоже не любимы: любят свою новую игрушку, а не собственно человека.

2015-02-24 в 00:52 

Тедиэн
Дейдре, да Дик, мне кажется, в некоторых отношениях так и остался тем одиннадцатилетним мальчиком. Он так и не вырос... и многие его поступки (если не большинство) - это именно поступки ребенка, не осознающего последствий. Но спрашивают с него при этом, как со взрослого. А он не взрослый. Ему просто не дали повзрослеть. Не научили думать и отвечать за свои поступки.

   

Кэртианский гет и джен

главная