Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
21:33 

Фанфик: "Красный янтарь" от Мика*

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
Название: Красный янтарь
Автор: Мика*
Беты, они же гаммы: Инна ЛМ, tigrjonok
Категория: джен
Жанр: экшен, мистика
Персонажи: Робер Эпинэ, Валентин Придд и др. канонные и не очень
Рейтинг: G
Размер: миди
Статус: закончено
Саммари: Излом - не насморк, сам не проходит
Дисклеймер: персонажи и вселенная принадлежат В.В.Камше
Предупреждение: мистики много, вся мутная

Выкладки: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12.
запись создана: 13.12.2011 в 03:00

@темы: фанфик, миди, закончено, джен, Робер Эпинэ, Валентин Придд, G

Комментарии
2011-12-13 в 03:02 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
1


Гасли многие звёзды, но только одна
Вечно мерцала то дальше, то ближе –
Та, под которой я дрался и выжил,
Та, которой храним я.
Дни нам пусть освещает дорогой она.
А. Розенбаум


Сон не желал заканчиваться, а Эпинэ не возражал. И это был именно сон, Иноходец наконец научился отличать сны от даримой астэрами головокружительной яви, если она и вправду явь. В этом сне не было темени узкой каюты на «Весенней кошке», плеска волн под килем и мерного раскачивания гамака. В нём властвовал ослепительный солнечный полдень с вызревшей к середине лета, сладковато-пьяно пахнущей травой и вовсе одуряющим ароматом цветущих лип, с колдовской песенкой ручья в липовой тени, со смехом в глазах любимой, счастьем на её губах и ласками, каких не выдумает ни одна астэра.
Стоило звезде Олларии становиться герцогиней, чтобы счастье случалось с ней то в первой, попавшейся на конной прогулке роще, то на сеновале, кстати сказать, чужом, а то и вовсе на конюшне. Она считает, что стоило. Стоило герцогу Эпинэ пускаться в сомнительной целесообразности путешествие, оставив любимую дома, чтобы видеть сны, уместные разве что в унарской клетушке и унарском же возрасте. Для полного счастья не хватает только обнаружить утром унарские последствия подобных сновидений, чтобы окончательно убедится: сон, именно сон, был и закончился. Не стоило, но пришлось: когда губернатор Марикьяры шлёт гонца через пролив и пол-Талига, а наместник Кэналлоа сообщает о корвете, готовом к отправке на остров, им нужен не маршал Талига, любой, какой найдётся, и даже не герцог Эпинэ, а, как ни дико это звучит, Повелитель Молний.
Сказать по правде, Эпинэ, уже с полгода как не видевший в кошмарах и наяву ни чёрных башен, ни мёртвых казаров, ни живых демонов, ни золотого иноходца, искренне надеялся забыть о стихиях и Повелителях как можно скорее и навсегда. Но стихии рассудили иначе. Защищавшие и спасавшие на Изломе, теперь они почему-то принялись убивать. Глупо, страшно, необъяснимо, без причин и без разбору.
Губернатор Марикьяры полагает, что в его владениях бесчинствует фульга. По крайней мере, многочисленные жертвы мистической напасти выглядят как выпитые астэрой, а кому же ещё бушевать на острове, в древности именовавшемся Фульгиатом? Теперь он зовётся иначе, и они с Марианной мечтали как-нибудь летом посетить жемчужину Померанцевого моря и, возможно, поискать там следы пребывания сумасброда Чезаре, тогда ещё ни разу не святого. Но теперь на солнечном острове поселилась смерть. Значит, Повелитель Молний должен быть там, а готовящаяся подарить миру ещё какого-нибудь Эпинэ Марианна – как можно дальше.
Чем и как придётся повелевать – а Чужой его знает! Как и в те считанные разы на Изломе, когда живой огонь то ли подчинялся, то ли норовил подчинить, как прижавшая уши и готовая понести лошадь, но слышал и отвечал – это было. Ворон, наверное, тоже знает, но сейчас Ворон в Урготе. Фома разжился консортом, о каком не мог и мечтать, и наконец заполучил пернатого зятя живьём. Ненадолго, ведь консорт Ургота прежде всего регент Талига, но держать будет до последнего. Значит, придётся обойтись без всезнающего Ворона. А кансилльер Ли обойдётся без Эпинэ и подавно.
Валентину Придду здесь в общем-то тоже делать нечего. Будь он хоть трижды Придд и четырежды полковник Зараза, он – мальчишка, слишком мало живший и слишком много рисковавший, чтобы рисковать снова. И даже не Повелитель, как оказалось – вассал. Впрочем, всё тех же Волн, иное было бы удивительно. Вот ведь напасть, случайно оказался в гостях в момент явления взмыленного марикьяре, и – уже не напасть, а глупость хозяина дома – не был изгнан до того, как Иноходец вскрыл злополучный футляр. Такой вопиюще алый с астраповой молнией, что и дурак бы понял: это должен прочесть только один человек. Остался, услышал и вцепился как репей в кобылий хвост. «Герцог, мне следует поехать с вами». С какой стати?! Эпинэ ещё не сказал, только подумал, но Придд уже ответил: «Я знаю немало такого, что следует забыть. Но в этом случае я уверен, что знаю необходимое».
После такого вступления Иноходец опасался пространных излияний гальтарской зауми с тучей Павсаниев в недвижном воздухе, однако спрутий аргумент оказался не о Павсаниях. «Вы помните, что сделали в тот день, когда город загорелся, а потом так же внезапно погас?» Эпинэ молчал. Именно этого он не только не помнил, но и не понял. «А я помню, что делал на Мельниковом лугу. И смогу повторить».
Этот помнит. А также сможет, поедет – если понадобится, один, – может даже в пути обогнать. Нет уж, тогда лучше – с ним.
Зачем Павсании на Марикьяре, Валентин обещал объяснить в дороге, ибо время дорого. Пока не объяснил. Всю дорогу молчал как на допросе и являл собой зрелище из иного мира: полковник, предпочитающий карету седлу, и прячущийся за устрашающего вида фолиантами. «Моё предположение весьма вероятно, но я оглашу его после того, как оно чем-либо подтвердится».
Огласит он… На «Кошке» предстоит провести ещё, по крайней мере, день. Завтра Эпинэ припрёт Спрута к стенке, то есть к переборке, ещё лучше – к борту, и выжмет из него всех Павсаниев, реальных, мнимых и иглокожих. Ещё один мальчишка, сующий голову тварям в зубы из-за собственной блажи. Одного такого Робер не уберёг. Впрочем, Валентин, по крайней мере, умный, если это когда-нибудь кому-нибудь помогало.
Ставя кансилльера в известность о предстоящей поездке, Иноходец чуть было не обнадёжился: Ли не возражал против помощи союзникам, но явно не хотел отпускать надежду Талига Леворукий знает куда и зачем. «Не хочешь? – Эпинэ смерил официальное лицо потеплевшим взглядом, – привяжи, буду только благодарен». Но тут же выяснилось, что столь далеко кансилльерские полномочия не простираются.
Сон не желал заканчиваться, а Робер – просыпаться, но «нечто» их не спросило. Оно просто выбросило Эпинэ из чудесного видения и из гамака разом, знатно приложив о некие доски. Был ли это пол или стенка – тьфу, Разрубленный Змей, переборка – выяснить не удалось. Как бы то ни было, в себя он пришёл на полу, взбесившемся и ходящем ходуном. Шторм? Но накануне вечером капитан клял последними кэналлийскими словами надвигающееся безветрие и предупреждал, что плавание может затянуться дольше, чем предполагалось. Абордаж? Пиратствовать в проливе между Кэналлоа и Марикьярой могут разве что самоубийцы. Шатаясь, спотыкаясь и ругаясь, Эпинэ всё же оделся, отыскал оружие, флягу, кошелёк и футляр с письмами и кое-как выбрался на палубу. Взбесился, как оказалось, весь корабль. А также волны за его бортом. Причём последние умудрились проделать это без участия ветра. Бред. Эпинэ ухватился за радостно кинувшуюся ему навстречу… кажется, ванту, наверняка он помнил лишь то, что главное – до самого берега не называть все эти штуковины верёвками – и принялся высматривать в ревущем солёном безумии Придда. Спрут на то и Спрут, чтобы не тонуть ни в каких штормах. Придд оправдал ожидания и обнаружился на палубе, целеустремлённо ползущим куда-то с увесистым мешком за плечами. Надо полагать, спасает Павсаниев.

2011-12-13 в 03:02 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
2


Сорок тысяч лет в гостях у сказки.
Звёзды подарили мне на счастье
Силу океана, сердце мертвеца.
Г.Самойлов


Волны помнят, ждут и играют. Всё помнят, терпеливо ждут, а после рождается танец. Медленный, торжественный, потом – неистовый, несущийся, снова затихающий и снова вскипающий, как Волны, как сила. Танец на три счёта.
Раз-два-три. Агарис и серый пепел в горле. Смешные рыжие люди, думающие, будто знают о силе всё, и тот, с Молниями в крови и Осенью во взгляде, рядом с которым дышалось легко и смеялось так, будто серого вокруг нет.
Раз-два-три. Молнии у ворот, пламя в городе, серый пепел в воздухе. Смешные и жалкие люди в сером, полагавшие, что силу можно остановить, Волны – обмануть, а жизнь – купить. Смешные и жалкие тела на мокром камне, запах лилий и песня воды. И воздух, пронзительно-чистый после пожара, как после ливня. Воздух, который хочется пить, пить и пить, не останавливаясь. И пустота.
Раз-два-три. Оллария в зелёной слизи. Не мёртвые Волны, не ундова зелень – чужая грязь, и жадно давящиеся ею люди. Живой голос Драконьего источника – единственный живой, и снова этот, Осенний. Сумасшедший, хочет, чтобы все жили. Все – не выйдет. Наглотавшихся, чьи свечи погасли, уводит грузная, неповоротливая женщина в мужских сапогах и без тени. Они идут – по-крысиному, вереницей, ощерившись и скрючив пальцы, а в глазах у них серый пепел Агариса.
Осенний хочет, чтобы жили оставшиеся, и они выходят через другие, человеческие ворота. Но грязь везде – в воздухе, на мостовых, на стенах, на их одежде. Грязь можно только выжечь, и они пытаются – с тем молодым чёрным монахом, у которого тоже Молнии в крови. Город горит, грязь живёт.
Надо спеть, но она не знает таких песен, а кровь Молний знает, и они согласны, оба. Молчит и смотрит, не давая воли слезам, бледная черноглазая женщина. Маленький, смешной человечек, вышедший с ней из дому, когда началось, ушёл крысиной дорогой, тому вслед она не смотрела, а этого теряет. Теряет и молчит, и не слышит его просьбы жить, она просит подождать её там и обещает не задерживаться.
Монах уходит счастливым, счастливым впервые в жизни. С Повелителем Молний проще, к нему надо лишь потянуться. Песня Молний пьянит и жжёт – нестерпимо, отчаянно, восхитительно. Город сияет, город горит, грязь на камнях горит, грязь на людях живёт.
Черноглазая женщина выходит из города, пламя её свечи стало ослепительно белым, она что-то говорит тем, за стеной, коротко и тихо, и их едва теплящиеся свечи становятся ярче, ещё ярче. Пять, десять, сорок, сотни язычков изначального пламени бьются и слепят. Люди хотят знать, что там, в городе, где двое ушли, чтобы они жили. Люди думают, что там всё ещё смерть, но идут туда. Грязь на них шипит, корчится в пронзительно белых лучах, спекается и опадает серой коростой.
Монах ушёл, у него были лишь яркая свеча и немного силы. Повелитель Молний ушёл, его сила захлестнула с головой и стала песней. Его свеча сохранила крошечную осенне-рыжую крупинку на кончике фитиля и вспыхнула снова, когда вокруг стало много белого пламени.
Раз-два-три. Песня Молний пьянит и жжёт. Силу Молний хочется пить, пить и пить, не останавливаясь – её и только её, дающую жизнь, счастье и песню. Если не пить – сожжёт без остатка.
Её мало здесь, где едва проснулись обычные человеческие свечи. Мало в Эпинэ, там лишь дома людей с Молниями в крови, сами они далеко. В Алате она есть, но астрапова охота за что-то ополчилась на незваную гостью. За что? Ведь её всего лишь сжигает жажда. Алат пришлось покинуть очень быстро, так быстро, что остановиться она смогла только на Марикьяре.
На Марикьяре силы Молний много. Почти в каждом – шальная капелька астрапова пламени. Чтобы её получить, человека нужно выпить досуха, но они уходят счастливыми, а она живёт и поёт.
Зачем сюда направились эти двое? Повелитель Молний не знает, что выпит? Последыш Унда думает, что сможет её остановить? Глупые. Ей придётся просто убить обоих, но не хочется. Они не злые, не грязные, просто глупые, а её всего лишь сжигает жажда. Им сюда не нужно, и только, этому кораблю – в другую сторону.
Кошкоголовые тоже не грязные, но очень недоверчивые. Они долго не выпустят непрошеных гостей. Лети, корабль, лети – не ломайся, земля близка. Всё же ломается. В Кэналлоа разучились строить корветы? Досадно. Равнодушные водяные ладони схлопываются над верхушками мачт. Маленькую вёрткую шлюпку легче донести до берега, вот так. Живите, глупые, и дайте жить. Её всего лишь сжигает жажда, и ей пора назад, на остров.

2011-12-13 в 21:29 

Идущая по Звездной Дороге
Все должно иметь свой смысл, а еще лучше два.
Ой как замечательно! И интересно! С нетерпением жду продолжения))

2011-12-13 в 21:42 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
2011-12-13 в 22:36 

Мирилас
...Я верю в любовь, верю в надежду, верю, что смысл обнажается в слове - и люди рождаются снова и снова, и Небо людей обнимает, как прежде. (с)
О да, Продолжения ждем, и ждем, и ждем. :)

2011-12-13 в 23:10 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
Мирилас, будет обязательно!

2011-12-14 в 01:09 

рокэалвалюб
Итнересно!

2011-12-14 в 21:28 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
рокэалвалюб, стараемся. Да пошлют Четверо времени и терпения героическим бетам.

2011-12-16 в 20:44 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
3


Здравствуй, киндер дорогой,
Гость, никем не чаемый.
Ю.Ким


То, что совсем недавно было шлюпкой, вылетело на берег, будто выпущенное из пушечного ствола, и со свистом врылось в крупный сероватый песок. Последняя чудовищная волна стремительно откатилась и, казалось, тут же умерла. Море вновь было спокойным, а пахнущий солью и горечью воздух – по-прежнему безветренным. Глянешь спросонья и не поймёшь, откуда на берегу кучка мокрых досок и двое столь же мокрых герцогов. Последних поднимавшееся над морским горизонтом солнце обещало высушить, а заодно являло им новообретённую землю под ногами со всеми её малоприглядными особенностями. Пустынность песчаного берега радовала, но это счастье ненадолго: три сотни бье песчаного счастья, а дальше, там, где песок переходит в чахлую травку – глухая саманная стена, окружающая, надо полагать, некое укрепление. Если их не заметили оттуда уже сейчас, то скоро непременно заметят и, Эпинэ отчего-то не сомневался, не обрадуются. Не страх – случившееся ночью вымыло из души страх, а с ним и здравомыслие, – но какая-то пакостная безнадёжность липла к коже вместе с мокрой рубашкой. Робер присел на косо торчащую из песка банку, хитрое название этой доски почему-то запомнилось. Худшее осталось там, в море.
Красавец-корвет буквально разваливался на части. Иноходец не считал себя знатоком кораблестроения, но, наверное, никакой корабль не выдержал бы подобного: когда волочит по волнам со скоростью, не доступной ни одному живому существу, и этими же волнами лупит. Сопротивляться стихии любым из известных морякам способов было бессмысленно. Корвет обречён, но люди хотели жить и в виду берега вспомнили о шлюпках – они на «Кошке» имелись, и не одна, в каждую могли поместиться по крайней мере шестеро.
Знатным пассажирам предоставили возможность спасения первым. И напрасно. Свихнувшееся море, казалось, благоволило к ним: волна, способная раздавить шлюпку в четверть мгновения, замерла под её килем как вставший на свечку мориск. Но, едва спускавшийся вторым Эпинэ спрыгнул в лодку, её рвануло вперёд с такой силой, что Робер едва не вылетел за корму. Им не пришлось грести, шлюпка летела к берегу с такой же ошеломляющей скоростью, как до того – корабль. А гибель «Кошки» увидеть пришлось. Снова нелепые смерти, и снова рядом с ним, выжившим. Излом позади… Разрубленный Змей, почему опять?!
Мокрый и бледный Придд сосредоточенно выливал воду из сапог. Мешок с Павсаниями он уже проверил. Собственно, это было первым, что он сделал, оказавшись на берегу. Вощёная кожа и тугая шнуровка не подвели: фолианты перенесли нежданное морское купание лучше, чем сам Придд. Он где-то крепко ушиб колено, но думал явно не об этом.
– Герцог, я обещал сообщить вам о своём предположении, как только оно подтвердится, – Валентин старался говорить ровным голосом, хотя его заметно трясло. – Думаю, оно подтвердилось. Это не фульга.
В самом деле? Кто бы мог подумать! Впору было то ли хохотать, то ли язвить, но, глядя на Спрута, ни того, ни другого не хотелось.
– Согласен. – Ветер, которого вроде бы не было, высушил горло так, что собственный голос казался скрежетом, и Робер потянулся за спасительной флягой. Та, к счастью, оказалась на месте. – Это найери. И я, кажется, знаю, какая именно.
«Кровь» хороша за торжественным столом, в кресле у камина и много где ещё, но в иных случаях поможет только касера. Обжигающий глоток не вернул спятившему миру разум, но вернул Иноходцу способность изъясняться словесно. Эпинэ протянул флягу Валентину, и тот благоразумно не отказался.
– А ещё, это не Марикьяра, – в свою очередь поделился умозаключением Робер после того, как Придд проглотил и выдохнул. – Нас несло на запад. Это Багряные земли. Сами Багряные земли, не Межевые острова.
– Согласен, – эхом отозвался Спрут. – И если то немногое, что нам известно о морисках, правда, теперь мы вряд ли сможем попасть не только на Марикьяру, но и куда бы то ни было вообще.
Разве что в Закат. Этого, впрочем, вслух можно было не говорить.
Двое, подошедшие со стороны укрепления, похоже, думали так же. По крайней мере, судя по выражению лица одного из них. Голову второго полностью скрывал странный шлем, при виде которого Эпинэ вспомнил слышанное где-то слово. «Кошкоголовые» – кажется, так называют морисских воинов. Или некоторых из них.
Отрывистая, гортанная реплика, брошенная, как показалось Роберу, сквозь зубы, была, разумеется, решительно непонятна, но догадаться о её смысле труда не составляло, а блеск мушкетного ствола в руках говорящего исключал непонимание вовсе. Эпинэ медленно поднял обе руки с раскрытыми ладонями и ещё медленнее поднялся в полный рост. Затем посмотрел в глаза мориску-с-лицом и, согнув в локте правую руку, но не опуская её до конца, указал на футляр у себя на поясе.
– Возьми. Марикьяра. Мы шли на Марикьяру. Кораблекрушение. Корабль разбился. – Осторожный пинок каблуком по останкам шлюпки.
Зачем предлагать письма на талиг не говорящему на этом языке человеку? Письма, разумеется, незачем, тем более, размокшие. Но футляр тот самый, губернаторский. И если золотые молнии на алом ни разу, со времён маршала Рене, не служили Иноходцам по-настоящему, то сегодня они будут кстати. Кроме того, на письмах имеются печати, свидетельствующие в пользу незваных пришельцев красноречивее любых непонятных букв.
Воин положил мушкет на песок (это показалось Роберу странной беспечностью, впрочем, он не намеревался ею воспользоваться) отстегнул футляр и вынул одно из писем. Кажется, он не столько разглядывал бумагу – всё необходимое он уже увидел – сколько смотрел поверх неё на мориска-в-шлеме, до сей поры остававшегося неподвижным. Рассмотрев его внимательнее, Эпинэ удивился пуще прежнего: у этого оружия не было вообще. По крайней мере, на виду. Кошкоголовый медленно склонил голову к правому плечу. Мориск-с-лицом коротко повторил движение, подобрал мушкет и, обойдя их со стороны берега, как и в первый раз – движением ствола и короткой фразой дал понять, что непрошенным гостям надлежит проследовать в указанном направлении, а именно, к крепости. Если, конечно, это, за стеной, было крепостью.

2011-12-16 в 20:45 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
4



Ах, восточные переводы,
Как болит от вас голова.
(1)
А. Тарковский


Не крепость – форт, не больше, причём давно не знающий осад и штурмов. Зегине нет дела до западной окраины материка, а заморские «гости» за последние… немало лет не опаснее их с Эпинэ? Возможно. Во всяком случае, это объясняет, почему оружие не отобрали ещё на берегу. Если так, о вероятности покинуть это место живыми можно забыть. Либо это то, что они должны увидеть, они и им подобные. Тогда вероятность есть, пусть и призрачная. Как бы то ни было, если бы их полагалось убить, едва обнаружив, их уже убили бы. Беспокоил кошкоголовый – то, как он двигается, и то, что он постоянно насторожен.
В форте шпаги, кинжалы, сомнительной боепригодности пистолеты, а также бумаги и мешок с книгами всё-таки изъяли, а самих пленников заперли в приземистом строении у северной стены, саманном, как почти всё здесь, и более похожем на амбар, чем на тюрьму. Единственная дверь, однако, выглядела весьма прочной, а лишённые как решёток, так и стёкол окошки под самой крышей формой и размерами скорее напоминали отдушины, чем собственно окна. Единственным, что здесь было, притом в избытке, оказалась солома, сухая солома, чем промокшие путешественники не преминули воспользоваться. Подсыхающая одежда начала дубеть от соли, посему плащи, колеты и камзолы они сняли сразу, не сговариваясь.
Избавиться также от рубашки Валентину в голову не приходило. Эпинэ, похоже, как раз собирался совершить этот опрометчивый поступок, когда дверь открылась, впустив троих. Давешний кошкоголовый вернулся в обществе двух незнакомцев, старший из которых сразу показался Валентину облечённым властью. По возрасту, вероятно, ближе к пятидесяти, среднего роста, смуглый, плотный, но с обычными у морисков острыми и жёсткими чертами лица. Цепкий, оценивающий взгляд глубоко посаженных тёмных глаз под низкими густыми бровями свидетельствовал о том же: этот человек привык принимать решения и приказывать. Сейчас он, очевидно, был занят первым и намеревался перейти ко второму. Однако первым заговорил его спутник, внешне странно напоминающий барона Капуль-Гизайля, если бы тому вздумалось родиться мориском, и оказавшийся толмачом.
Так и есть, их почтил своим вниманием шад. И хотя шад у морисков – почти то же, что казарон у кагетов, а островные шады с Межевых в большинстве своём – откровенно пиратствующий сброд, сейчас их судьбы целиком и полностью в руках этого человека, и говорить с ним нужно соответствующим образом. Впрочем, местный владыка не потребовал ни встать в своём присутствии – что скорее хорошо, – ни кресла для себя. Не собирается задерживаться здесь надолго? Хорошо это или плохо, пока неизвестно. Первое имя шада – Ватталах, все остальные Валентин пообещал себе запомнить до конца беседы, если к тому времени они ещё будут живы.
Пленники представились, шад качнул головой вправо. Видимо, здесь это означает то же, что в большей части Золотых земель – кивок. Услышанное не противоречит прочитанному в письмах, если, конечно, чернила не безнадёжно расплылись, и там можно что-либо прочесть.
Эпинэ терпеливо и подробно, как ребёнку или слабоумному, рассказывал о приглашении губернатора Марикьяры, морском путешествии, шторме, кораблекрушении, толмач переводил, шад слушал и… смотрел на кошкоголового. Как до него – стражник на берегу. Описание морских злоключений «гостей» он прервал вопросом.
– Послание наместника Кэналлоа свидетельствует, – важно сообщил толмач, – что вы отбыли из вверенных его заботам земель вчера после полудня. Шторм, по вашим словам, начался ночью. К тому времени ваш корабль должен был находиться на середине пролива. Вы хотите сказать, что достигли побережья Багряных земель менее чем за половину суток?
– Именно так, – подтвердил Эпинэ.
– Как это возможно?
– У меня есть собственное предположение.
Похоже, за время своего недолгого проэмперадорства Иноходец научился не только говорить, но и разговаривать со столь нелюбимыми им сановниками, но Валентин мысленно подобрался: если в разговоре возникнет заминка, он вступит, и немедленно.
На сей раз Эпинэ продолжил без пауз:
– Однако я не знаю, станет ли оно объяснением для вас.
Шад понял.
– Мне известно о причине, по которой губернатор Марикьяры пригласил вас в свои земли. И я считаю эту причину веской. Если, конечно, вы – те, кем себя называете.
– В таком случае вы, вероятно, можете допустить, что господин губернатор верно определил суть постигшего остров несчастья, но ошибся относительно его природы. – Эпинэ спокоен и говорит не торопясь. Это хорошо. Однако его собеседник безмолвствует. Ждёт?
– Я предполагаю, и герцог Придд со мной согласен, что это несчастье…
– Астэра.
– Астэра, – с явным облегчением согласился Эпинэ, – принадлежит не Молниям, а Волнам. Но о том, что сподвигло её удалить нас от острова и не убить, однозначно судить не могу. Что же касается ваших сомнений в том, что мы – это действительно мы…
Кошкоголовый заговорил внезапно. Шлем он так и не снял, но в его голосе Валентину отчётливо послышался смех. Ватталах с видимым усилием сохранил на лице прежнее выражение, точнее, полное отсутствие оного, и резко повернулся к говорящему. Но тот уже повторял свои слова на талиг, без малейшего акцента. Впрочем, некая странность в его выговоре всё же присутствовала.
– Как нам вывести на чистую воду герцога Придда – вопрос сложный. А вот с герцогом Эпинэ, наоборот, всё просто. Если присутствующий здесь господин поладит с Дакорой и останется жив, я первый поверю, что море занесло в наши края Иноходца. Девочку ославили убийцей, а за что? Да не за что, если разобраться!
Шад положил руку на плечо оратора, настоятельно приглашая того выйти. Толмач покатился за своим господином. Дверь они закрыли, но говорить тихо нужным не сочли. Валентин задумчиво обозрел потолочные балки и отсутствующим голосом стал переводить. Первые пару мгновений Эпинэ казался узревшим святого Адриана во плоти, но после, похоже, нашёл в себе силы вникнуть в суть беседы.
– Арик, если бы ты был человеком, то давно висел бы…
– Знаю. И каждый день обхожу все акации побережья с просьбой пожертвовать одной веткой ради спасения моей непутёвой жизни в таком печальном случае.
– Какая Дакора?! Если этот раб ложной звезды (2) свернёт себе шею, такова его судьба, но если он покалечит мать моих лучших жеребят… Зачем?! Ведь ты знаешь, кто они.
– Знаю. Но у людей не так много легенд. И когда представляется возможность увидеть одну из них собственными глазами… – Смех в голосе кошкоголового исчез так же стремительно, как появился. – Я знаю и не знаю. Они действительно жертвы кораблекрушения. Они действительно Эпинэ и Придд. Эпинэ в Талиге сейчас один, а Придд – именно тот Придд, каким назвался. Придд – вассал Волн. Но Эпинэ – не Повелитель Молний. Он был им, но сейчас в нём ни капли силы Молний. У Астрапа больше нет потомка-человека. И дальше я ничего не знаю. Кроме того, что это страшнее любой спятившей змеехвостой.


___________________________
(1) автор помнит, что БЗ в Кэртиане – юго-запад.
(2) у морисков – пренебрежительное именование эсператистов и олларианцев с намёком на эсперу

2011-12-16 в 21:48 

Мирилас
...Я верю в любовь, верю в надежду, верю, что смысл обнажается в слове - и люди рождаются снова и снова, и Небо людей обнимает, как прежде. (с)
Ооо, как всё интеренсо. С каждым отрывком всё интересней и интересней. Жду с нетерпением продолжения!

2011-12-16 в 22:54 

Идущая по Звездной Дороге
Все должно иметь свой смысл, а еще лучше два.
Тоже с нетерпением его жду. Если Робер не Повелитель, то куда повелительство ушло тогда?*удивленно*

2011-12-16 в 23:20 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
Мирилас, спасибо! Дальше будет обязательно.
Идущая по Звездной Дороге,
куда повелительство ушло тогда?
Никанон, почти наверняка. :D Но вот найери не знала песни Молний, а потом взяла и спела, причём, весьма зажигательно... ;)

2011-12-18 в 00:05 

рокэалвалюб
Взбесившаяся найери! Лишенный сил Эпине, и святой Адриан-в шлеме был он?

2011-12-18 в 00:09 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
рокэалвалюб, неееет. В шлеме был... кошкоголовый. Ну, есть такие в БЗ, с морисками дружат, в уничтожении Агариса участвовали. ;-) И не в БЗ они тоже есть.

2011-12-23 в 00:30 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
5


С удовольствием огромным
Мы приехали сюда,
Отпустите нас отсюда –
Будем очень благода…
гавайская частушка,
перевод Е.Череповецкого


Дакоре его не представили. Если подумать, к лучшему. Мориска с репутацией убийцы – не та лошадь, успех у которой можно считать делом решённым просто потому, что ты Эпинэ. Если бы на кону стояли лишь собственные жизнь и свобода, он бы не отказался и даже настаивал, но не сейчас.
Впрочем, лошади, по крайней мере, достаточно посмотреть в глаза, чтобы понять, чего от неё ждать. А что думает о них с Валентином Арик? Астэры не служат людям, просто делают то, что считают правильным, для тех, кто, по их мнению, того заслуживает. Как видно, мориски у астэр на особом счету. По крайней мере, у фульгатов. И самим фульгатам здесь, похоже, неплохо. Когда вернувшийся со двора шад предложил снять маски, и кошкоголовый снял шлем, Робера поразила не столько его голова, оказавшаяся в самом деле кошачьей, сколько его же левое ухо, наполовину – нет, не отрубленное, Эпинэ готов был поспорить – откушенное.
– Да, – с достоинством подтвердил фульгат, – мы тоже иногда дерёмся, к примеру, из-за дам. Но, если бы мы делали это огнём, нас давно постигла бы участь литтэнов.
О каких дамах речь, Иноходец предпочёл не уточнять. Тем более, что Арик тут же сменил обличье на человеческое, став светлокожим скуластым брюнетом с чуть раскосыми карими глазами. Мориск и мориск, пройдёт мимо – не отличишь от прочих в форте. Разве что бледный.
– Так удобнее разговоривать, – пояснил внезапную метаморфозу бывший кошкоголовый и пожал плечами – что, мол, непонятного?
Пленников перевели из «амбара» во что-то вроде флигеля, дали вымыться и поесть, и даже снабдили одеждой, поскольку их собственную, просоленную и высохшую, впору было ставить на видном месте наподобие лат прославленных предков. Горячая пресная вода всё же намного приятнее холодной солёной, а жареное мясо – везде жареное мясо. Робер долго прикидывал, как быть с помесью приснопамятной рукавастой туники и простыни, но, поскольку к загадочному предмету одежды прилагались вполне понятные штаны и безрукавка, решил не мудрить и влезть, как получится. Валентина особенности морисского гардероба, похоже, не заботили вовсе: ему вернули Павсаниев, и он, накинув полотняную хламиду как плащ, заботливо раскладывал свои сокровища на подоконнике для просушки.
Знают ли древние умники, как быть с женщиной, которая доверяла тебе, рисковала, потому что ты попросил, а теперь безумна и убивает? Обезумела потому, что доверяла. Как быть с астэрой, которой ты даже не Повелитель? Да и вообще не Повелитель, как оказалось. Астэры не служат людям… Они давно никому не служат.
В дверь постучали. Замерший на пороге юноша явно не знал, к кому обратиться, чтобы быть не только услышанным, но и понятым, поэтому, прошив взглядом обоих иноземцев по очереди, он сообщил нечто важное опустевшим блюдам и кувшинам на столе.
– Кадэр Ватталах интересуется нашим самочувствием и ждёт нас у себя для беседы, – перевёл Придд, не отрываясь от трепетного расклеивания подмокших страниц.
– Кадэр? – не понял Иноходец. – С утра был шадом.
– Кадэр – обращение, примерно как «его высочество», – пояснил Валентин, наконец закончивший обихаживать Павсаниев.
Хорошо, что сказал, узнавать у самого Ватталаха было бы неловко. Да, вот ещё… Робер посмотрел на шадова посланца как можно дружелюбнее и жестом попросил его повернуться: надо же наконец понять, как носят странный морисский балахон. Юноша набычился и оцепенел. Незадача… Шустро вклинившийся между непонятливыми собеседниками Спрут сказал что-то по-морисски, потом ещё что-то сказал и кивнул – обычно и так, как принято здесь. Посланец вздохнул с облегчением, смущённо улыбнулся, повернулся и, немного постояв к иноземцам спиной, вышел.
– Что было не так?
– Я могу ошибаться, но, по всей вероятности, этот жест означает здесь нечто не вполне пристойное и… крайне редко адресуется мужчинам.
Придд не смеялся, даже не улыбался, просто остекленел глазами, а Иноходцу, при всей нелепости положения, захотелось хохотать. Разрубленный Змей! Руки надо пришить к одежде, и голову тоже как-нибудь обездвижить, на всякий случай.
Жилище шада, находящееся в получасе езды от форта, оказалось скорее особняком, чем дворцом, но особняком большим и роскошным той диковато-солнечной роскошью, которой отличалось всё морисское, до сей поры встречавшееся Роберу – от лошадей и оружия до тканей и пряностей. Ничего лишнего, поражает не вычурностью – непривычностью, но поражает и завораживает. В этот дом хотелось попасть, едва завидев его издали, ещё и потому, что багряноземельское солнце к полудню разошлось не на шутку, и Эпинэ успел оценить преимущества злополучного балахона, обширный «хвост» которого не заправлялся под ремень и образовывал за спиной всадника или идущего быстрым шагом пешего что-то вроде персонального опахала. Словом, здесь снаружи – Закат средь бела дня, там внутри – почти наверняка Рассветные Сады. Белый мрамор, искрящаяся смальта, пронизанные светом галереи со множеством изящных колонн по фасаду, уйма зелени, фонтанов и всяческих строений помельче – вокруг. А окружавшие всё это великолепие стены сделали бы честь иному замку.
Комната, где Ватталах решил их принять, могла быть только библиотекой. Столько книг и рукописей не бывает ни в каком другом месте, даже у морисков. И запах – такой знакомый, но не по библиотеке в Эпинэ – по собственному кабинету в Олларии, где шадди пропахли, кажется, даже стены. Теперь будем знать, что такое настоящий шадди.
А вот фульгаты в библиотеках водятся, видимо, только у морисков. Защитник, советчик, толмач, слышащий не только слова, но и мысли на любом языке – с такими союзниками опасаться некого и нечего. Разве что у соседей-соплеменников тоже есть пара-тройка знакомых "тварей", но пойдут ли фульгаты друг на друга в человеческой сваре? И зачем он здесь, если Повелитель Молний больше ничем таким не повелевает? Что ж, сейчас всё выяснится. Шад не похож на человека, который, однажды сняв маску, станет тут же надевать её снова. А ещё про морисков говорят, что они всегда начинают с главного.
Ватталах показал себя настоящим мориском. Выслушав благодарности талигойцев за сохранённые жизни и предоставленный кров, о главном и спросил.
– Итак, вы знаете, что то, чему вы намеревались противостоять, – астэра Волн. При этом один из вас – вассал дома Волн, что не лишне, но и не достаточно, второй – человек без капли дара Четверых. Что вы намерены делать теперь?
На кого его-высочество-кадэр похож больше – на Габайру или на Глауберозе? А может, на своего родича Тергэллаха? Кажется, все материковые шады так или иначе родичи. Не поговоришь – не узнаешь.
– Это зависит от того, кто мы для вас. – Намерения пленников или заложников и, к тому же, рабов ложной звезды, стоят не больше прошлогоднего снега, если здесь бывает снег. Ну же, кадэр, без дипломатии!
– Кто вы, я уже сказал, – Ватталах то ли внял мысленному призыву, то ли и впрямь начал терять терпение. Быстро это у него. – Охотники, ставшие дичью. Я не держу вас и не намерен оставлять у себя ради выкупа. Любой купец на моём месте сказал бы, что барыш не окупит хлопот, если он вообще будет. Я посадил бы вас на корабль и отправил, откуда пришли, завтра же. Но корабль и команду ждёт судьба «Весенней кошки», а на Марикьяре так и не дождутся помощи. Не в Агарии и не в Талиге – на Марикьяре. Вы знаете, что Кэналлоа и Марикьяра для нас – не то же, что остальные Золотые земли.
Эпинэ прижал пальцы к вискам. Теперь запах шадди почему-то напомнил о Пьетро, и уж совсем некстати – о золотистом особняке, том, доизломном, в котором шадди не хуже, чем у шада, но совершенно невозможно заниматься деловой перепиской.
– Кадэр, кажется, у вас есть корабли, которыми могут управлять два человека. Или даже один.
Валентин перевёл, но воззрился как… трудно сказать, на кого или на что, но именно воззрился. Шад издал нечто среднее между рычанием, плевком и отрыжкой, оказавшееся, однако, словами.
– Тупой осёл, – сообщил Придд скучным голосом, продолжая воззряться.
– Арик, – рыкнул Ватталах, выдохнув. – Я доверяю нашему юному гостю, но хочу, чтобы то, что я сейчас скажу, переводил ты. Дословно.
Фульгат пожал плечами, лучезарно улыбнулся и огладил отсутствующую у него, но имеющуюся у шада бороду.
– Астрапэ шлемоблещущий! Благодарю тебя за то, что ты не оставил потомка женщине из Багряных земель, хотя наши красавицы, несомненно, того достойны. Ты знаешь, что мы чтим всех Четверых, но тебя более прочих. И твои потомки, может статься, до сей поры были бы нар-шадами. А нар-шад, без конца норовящий то променять твой дар на что ни попадя, то сложить голову за кого придётся, причём без толку – не нар-шад, а ранее помянутое мной животное. Поэтому прими благодарность и не прогневайся.
Шад красноречив, а боевой дух его войска при таких-то начальственных речах наверняка на высоте. Но на Марикьяру позвали Эпинэ.
– Кадэр, снова благодарю вас. Однако…
– Не однако, – отрезал Ватталах. – Вы не попадёте туда. Но, думаю, Арику есть что сказать вам уже от своего имени.

2011-12-23 в 00:32 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
6


Так они между небом и землёй,
Будто кролики, мечутся…
До чего же мне жалко, боже мой,
Это всё человечество!
Канцлер Ги


Астэры сперва пьют, а после поят. Арику было что сказать, но он хотел сперва услышать. Например, о том, куда этот умалишённый подевал повелительство, и как это ему удалось. Принесли ещё шадди, и Иноходец стал рассказывать – по крайней мере, о том, что помнил, а помнил он далеко не всё. Как в Олларии начали крысеть целыми улицами, а зелёную мерзость, лезущую из колодцев и фонтанов, можно было чуть ли не потрогать руками. Как появились выходцы, как открыли городские ворота, как они с Пьетро поняли, что огонь их слышит, и попробовали воспользоваться им как оружием. Как пробовали – не понял. Как появилась найери. Дальше в памяти бывшего Повелителя Молний зиял провал размером с солёное озеро Гальбрэ: тогда он был уверен, что отдаёт себя всего, и теперь не знает, почему остался жив и как ожил город.
Чем дальше Арик слушал, тем сильнее ему хотелось отгрызть кому-нибудь голову. Сначала – своему бывшему Повелителю, отдавшему силу Астрапа за песню змеехвостой, толком не зная, что и кому отдаёт. Нет, конечно, на самом деле – за жизни людей и спасение города, но, окажись там не найери, а фульга, лучше – не одна, окажись там сам Арик – такой платы не понадобилось бы. И они могли там оказаться, знай Повелитель Молний, что он может и как это сделать. Грязь минувшего Излома боялась огня, фульгаты сами – огонь, им хватило бы себя и немного силы, и они не свихнулись бы. Потом Арику возжелалось голов всех этих бестолковых людей, забывших то, что забывать нельзя, и каждые четыреста лет суматошно мельтешащих у края пропасти с завязанными глазами. Потом он понял, что столько голов ему не отгрызть – будет изжога, и сосредоточился на насущном.
– Видел, как молния бьёт в воду?
Такое Иноходец видел.
– А пробовал сунуть руку в эту воду сразу после?
Не пробовал, и правильно.
– Да, от такой воды мрёт не только грязь. Найери – тоже вода, но вода одушевлённая. А души змеехвостых, уж поверь, непостижимее многих человеческих.
Молчит, но согласен. Ну да, они же были вместе ещё в сером городе, правда, тогда он считал её человеком. И до сих пор мысленно называет человеческим именем, это плохо.
– Ты вогнал в маленькое, но очень глубокое озеро не одну молнию, и даже не одну грозу. Но не весь твой огонь стал тем, что змеехвостые называют своей песней. Часть чужой ей силы осталась в ней и стала её одержимостью. И её отравой. Как… как касера для беспробудных пьяниц – понимаешь? Нет, как сакотта. Про сакотту тебе Ватталах расскажет.
– От сакотты творят невозможное, но быстро умирают, – откликнулся шад.
Коротко, но верно.
– На севере Золотых земель когда-то было похожее. Не такое, похожее. С литтэнами. Кончилось плохо.
– Манлий поил литтэнов касерой. – Это уже Спрут. А он не зря таскает с собой свои фолианты.
– Можно сказать и так. Сам Манлий и несколько поколений его потомков.
– Почему не тюрегвизе? – Иноходец пытается шутить, но сам близок к помешательству от всех этих астэр и аллегорий.
– Вероятно, потому, что Ферра не были алатами, – меланхолично замечает Спрут, но потом всё же снисходит до объяснения.
– Манлий Ферра был эорием Скал и знал об этом. Литтэны Разрубленного Змея, нынешней Торки, это тоже знали. А вот вариты – те, кому удавалось уйти живыми с Ноймари или Агмарена – могли лишь догадываться. Трудно взять перевал, который охраняют не только вооружённые люди, но и псы-оборотни, больше похожие на волков и неуязвимые для любого оружия. Тем более, если на желающих обойти защитников ближайшим к перевалу ущельем тут же сходит лавина. Литтэны Торки пили силу своей стихии, и Манлий знал, что делает. Но его потомки забыли что-то важное либо ошиблись. О сути ошибки, разумеется, не рассказывает ни одна хроника, но в результате астэры Скал начали вести себя примерно так же, как известная нам найери, ведь на Севере кровь Лита – не редкость. Хуже всего то, что мне не удалось узнать, как Ферра остановили литтэнов. А известное каждому торское название, ставшее титулом, может указывать лишь на место, где это произошло, и то – не факт.
– Название – Литтэнкетте? – Надо же, Иноходец ещё жив и пытается соображать. – Ну да, «кетте» по-бергерски – то ли «привязь», то ли «привязывать». Не на цепь же их посадили.
– Не на цепь, в курганы, – Спрут пробубнил в чашку с шадди, но Иноходец услышал.
– Что?
– Ничего. В любом случае, этот способ нам не подходит. От него то ли умерли, то ли уснули все литтэны Кэртианы.
Все – не все… один, говорят, сбежал, только башку в ошейнике оставил, но кладбище змеехвостых нам не нужно. И надо подать голос, пока они не договорились до очередных «ложных звёзд».
– Остановить найери смогу я. Если понадобится, нас будет много. Да, остановить – значит убить. Одержимые отравой астэры – не жильцы, как и люди, но скольких она выпьет прежде, чем умрёт сама? А ты, вассал Волн, можешь её позвать. Подчинить – нет, ты не Повелитель, позвать – да, и она придёт.
– Когда?
– Хоть сегодня. От полудня до заката – ваше время.
– Как?
– Просто, кровью и водой. Много ли воды между нами и Марикьярой? Для найери – всего ничего.
– Согласен. – Ну да, Ватталах не может не сказать своё веское шадское последним. – Пусть следующей ночью на Марикьяре не будет глупых смертей. А после подумаем, как вернуть герцогу Эпинэ дар Астрапа. Точнее, подумают наши помнящие.
– Кто, простите? – Ну и лицо у Иноходца! Будто из трясины вынырнул. Хотя да, «помнящие» по-морисски звучит так, что язык сломаешь.
– Можешь считать их жрецами, или даже колдунами, они не обидятся.
– Но зачем?
О чём это он? О повелительстве, или о змеехвостой, которую придётся убить? В голове у него по-прежнему «Лауренсия» – совсем плохо. Запереть его, что ли?
– Затем, что сила Четверых должна быть у людей. Иначе на следующем Изломе некому будет держать в руках стихии и звать астэр, даже если каждый болван будет знать, как это делается.
– Но Повелителя Скал нет, и мир не рухнул.
– Повелитель Скал есть, хотя мир не рухнул не только поэтому. Кровь Лита нашла преемника. И Один узнает его, если встретит. А если не встретит, Повелители Скал узнают о себе много неожиданного – через четыреста лет.

2011-12-23 в 00:33 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
7


– Непуганые идиоты спасут мир.
– А неиспугавшиеся?
сетевое о вечном


Сила Молний пьянит и жжёт. Жжёт сильнее, чем пьянит. Уже только жжёт. Вода может бурлить и может подняться к небу, но Волна не станет Молнией, а ей уже не стать снова Волной, если только… нет, нельзя. Нельзя не пить и нельзя остановиться. Жажда даёт жизнь и убивает, жажда отняла песню, оставив лишь себя саму. Только себя во всём её существе. Жажда сильнее, чем склизкий страх Олларии и сухая боль Агариса, сильнее, чем любая боль, сильнее, чем смерть и чем страх смерти. Жажду нельзя утолить, можно только отдать, вместе с жизнью, вместе с силой. Вот только силу отдать нельзя, для неё нужно родиться.
Она никогда не думала, что так будет. Нет, не с ней, не с Волнами. Волны помнят, ждут и играют, Волны могут поить бесконечно, но не жгут и не горят. Она теперь только горит и пьёт. Песня Молний была прекрасной, невозможной и последней. Больше она не поёт. Теперь – только жажда, жар и зов. Вода и кровь.
Последыш Унда упрям, он будет звать, пока не дозовётся. Его зов солон как кровь и морская вода, он и есть соль – крови, моря, жизни, смерти. Жажда и соль – это слишком даже для неё. Всё что ей нужно – перетерпеть, переждать. Отдавать кровь морю до бесконечности не может никто, закончится кровь – стихнет зов. Но она не может терпеть – она больше не память, не воля, не песня, не змея и не демон. Вся сила, что у неё сейчас есть, – не её, и эта сила не ждёт, не умеет ждать. Глупая сила – она ведь умрёт в море, умрёт вместе с ней. Станет кусочком смолы – красивым, бесполезным, красным, как жажда. Люди находят смолу и думают: здесь пели найери. Неправда, где пели – находят зелёную, красную – где умирали. Или где молния ударила в море. Только она бьёт в него очень редко.
Последыш этого не знает, он дозвался и прижимает к запястью платок. Какие холодные глаза – очень холодные, очень светлые, у Унда были другие. И кошкоголовые не знают, они пришли убить, и только. Целых шестеро – зачем? Хватило бы и половины. Без шлемов, без личин – крылатые кошкоголовые. И воздух вокруг них дрожит, потому что день и солнце, ночью было бы видно: горят и светятся. Они горят, только когда идут в бой. Или убивать.
Осенний – зачем он здесь? И что он делает?
– Эрэа, в нашу прошлую встречу я предложил вам не то вино. Я болван, простите.
Он видит только больную женщину на песке и жалеет эту женщину. Сумасшедший! Она не женщина, не человек, она – «тварь», пусть теперь ей и не развернуть змеиный хвост, а огненные крылья не отрастить никогда. Огонь лишь внутри, он – жажда, он убивает. Она отдала бы его, пусть вместе с жизнью, но силу Астрапа нельзя вернуть, для неё нужно родиться.
– Что я могу для вас сделать?
Ничего. Сумасшедший, уходи! Не уходит. Садится на песок рядом, кладёт её голову себе на колени, берёт за руку. Пока он рядом, кошкоголовые не подойдут. Но зачем?
– Уходи!
Не уходит. Сила помнит своё место и захочет вернуться. Уже хочет. Но не сможет, просто сожжёт его. Нужно, чтобы он отпустил её, чтобы ушёл. Но всех её сил сейчас не хватит даже на то, чтобы вырвать свою руку из его пальцев. Он думает, что забирает её боль. Да, забирает – жар и жажду, и свою смерть.
– Уходи!!! – последние силы ушли в крик, теперь она нема.
– Это просто солнце, эрэа. Здесь неимоверно жаркое солнце. Но скоро вечер, на закате станет прохладнее, – уже сквозь зубы. Он думает, что улыбается? У Астрапа была улыбка – как ночной костёр, как молния, у Осеннего была улыбка, а это – оскал боли.
Кошкоголовые чуют, они хотят подойти и увести его.
– Стойте! Всё… хорошо.
Останавливаются. Зачем?! Хорошо… сумасшедший!
Жажда уходит, Молнии уходят, вода становится водой. Не Волной, просто водой, отпуская слепящий, бешеный, искрящийся поток. Ты просто человек, тебя захлестнёт и сожжёт. Воздух вокруг дрожит, будто ты – кошкоголовый. Воздух дрожит, огонь рвётся, молнии вьют ослепительную нить – куда? Ты, сцепив зубы, живёшь – почему? Последняя искра силы покидает, как вырванная из сердца игла. Жизнь покидает. Волна была жаром – жар становится водой.

Вода стекает по ладоням Иноходца, струится по промокшей одежде, уходит в море, вбирает соль. Просто вода. Вассалу Волн непривычно не знать, но безошибочно чувствовать, однако сейчас всё именно так. Фульгаты больше не светятся. Подходят к Эпинэ, подхватывают – вовремя, иначе он повалился бы на песок. Шад выдыхает ругань сквозь зубы.
– Что за… Арик, за какими тварями вы ждали?! Что с ним? Почему ты скалишься?!!
– С ним – ничего, – фульгат действительно улыбается, точнее – лыбится, на кошачьей морде это выглядит странно. – Ничего нового, кроме того, что его крепко потрепало. Не одной молнией, и даже не одной грозой. Но это быстро закончилось, жить будет.
– Он не стал снова Повелителем?
– Нет. Но Повелитель Молний есть. Только что родился.
– Несите его в форт и позовите лекаря. Моего лекаря. Наш гость выглядит так, будто сам только что кого-то родил.
Валентин подходит к кромке прибоя, наклоняется, подбирает что-то, рассматривает. Кажется, с удивлением, но где вы видели удивлённых Спрутов? Пожав плечами, прячет в карман и уходит за остальными.

2011-12-23 в 06:34 

Мирилас
...Я верю в любовь, верю в надежду, верю, что смысл обнажается в слове - и люди рождаются снова и снова, и Небо людей обнимает, как прежде. (с)
Буду бегать по всем ресурсам и хвалить! :heart: Здорово же!

2011-12-23 в 15:22 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
Мирилас, спасибо! :shy:

2011-12-24 в 20:32 

Идущая по Звездной Дороге
Все должно иметь свой смысл, а еще лучше два.
Действительно здорово! Но беднягу Робера немножечко жаль. Ему даже по книжным похождениям можно давать медаль главной совести и миротворца Кэртианы, а уж тууууут...))))

2011-12-24 в 22:15 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
Идущая по Звездной Дороге, спасибо! А что делать? Он - Иноходец, он по-другому не может. :nope:

2012-01-02 в 22:10 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
8


Я тебя повстречал и утратил покой,
непонятно зачем, неизвестно на кой
Ляпис-Трубецкой


Талигойцев больше не называли пленниками, по крайней мере, вслух. Более того, Ватталах счёл разумным не отправлять их на родину до тех пор, пока его лекарь не подтвердит, что герцог Эпинэ достаточно окреп для столь длительного морского путешествия. Лекарь же, судя по всему, не только заслуживал своей должности, но и дорожил ею, вследствие чего буквально поселился в комнате по соседству со спальней своего заморского пациента и возникал у постели последнего, стоило тому ненадолго прийти в себя. Лекарю при всём его усердии можно было бы не верить, ведь случившееся с Эпинэ происходит с людьми далеко не каждый день, но «жить будет», сказанное фульгатом на берегу, вселяло надежду, а опека опытного медика превращала эту надежду в уверенность.
При означенных обстоятельствах Валентину оставалось лишь занять себя чем-либо таким, что позволило бы сохранить реноме гостей и не утратить доверия хозяев. Для полковника армии Талига, от рассвета до заката обозревающего морисский форт изнутри, подобная задача представлялась непосильной. Иное дело – герцог Придд, потомственный ценитель древних знаний, весь багаж которого по прибытии в Багряные земли состоял из тщательно оберегаемых при любых обстоятельствах фолиантов. Шад разрешил «юному гостю» посещать свой дом в любое время, и Валентин посещал. Библиотеку. Ежедневно с утра до вечера. И отнюдь не считал это время потерянным. Здешняя коллекция гальтарских манускриптов существенно уступала аналогичному собранию в Васспарде, зато богатство и разнообразие трудов багряноземельских авторов – как древних, так и современных – вызывало желание провести здесь не несколько дней или недель, а несколько лет.
По вечерам жилище Ватталаха было открыто также для свободных от службы офицеров гарнизона, посему иной раз в самой большой из комнат первого этажа образовывалось нечто, весьма напоминающее светский приём. С вином, закусками и музыкой, но без танцев и почему-то без женщин. «Мы не держим взаперти наших избранных жён и дочерей, – пояснил хозяин, – однако в обычные дни им здесь было бы скучно. Зато в праздники здесь бывает всё то, что радует не только мужчин, но и женщин, и что, вероятно, более привычно для вас.
Что ж, офицерский клуб – значит офицерский клуб. Появляться здесь тоже не лишне, главное – не заговаривать о войне и политике. Но как быть, если господа офицеры не разговаривают почти ни о чём другом? Впрочем, здесь ещё играют, но не в карты и не в кости. И суровые воины, и безусые порученцы часами просиживают по двое за столами, на которых располагаются доски из светлого дерева, расчерченные множеством продольных и поперечных линий, объёмистые чаши с чёрными и белыми фишками из полированного камня, кувшины с водой, иногда – чашки с шадди, и более ничего. Очевидно, пить вино за этой игрой почитается дурным тоном. А судя по лицам игроков, на которых почти непрерывно отражается напряжённая работа мысли, это ещё и не способствует выигрышу.
Ранее неизвестная Валентину игра называлась тав* и при взгляде со стороны заключалась в долгом и сосредоточенном созерцании доски, постепенно заполняемой камнями обоих цветов в различных комбинациях. Выложив на пересечение линий очередной камень своего цвета, игрок передавал бремя созерцания и право хода сопернику. Играть заканчивали, когда камней на доске становилось значительно больше, чем свободных пересечений, после чего каким-то образом подсчитывали очки и определяли победителя.
Выказать заинтересованность подобным упражнением для ума, не требующим, к тому же, посторонних разговоров, было бы весьма уместно, тем более, что Валентин действительно заинтересовался. Однако все замеченные им в гостиной игроки были настолько поглощены построением многоходовых комбинаций, что перспектива обучения новичка едва ли могла быть встречена кем-то из них с готовностью и пониманием.
Герцог Придд смирился с мыслью отыскать в библиотеке шада какой-либо соответствующий трактат и постигать азы тав в теории, когда внезапно узрел странное. Последние два с половиной часа бившийся за одним из столов не на жизнь, а на смерть командующий гарнизона – ровесник и, кажется, ещё и давний друг и соратник шада – поднял руки в понятном без перевода жесте и встал со своего места. Его соперник-победитель также встал и ответил поклоном на поклон – Валентин успел заметить, что так неизменно начинается партия в тав, и так же заканчивается, независимо от результата. Победитель честно заслужил свои лавры, но выглядел огорчённым, и ещё он оказался девушкой. Маленькой, худощавой, смуглой, черноволосой девушкой лет пятнадцати или шестнадцати с выразительными тёмными глазами, сжатыми в упрямую точку губами и острым подбородком. Именно оказался, поскольку, во-первых, во время игры внушительный торс господина командующего не только упорно напоминал Валентину о легендарном Ульрихе-Бертольде, но и полностью загораживал скромно забившегося в угол соперника, и, во-вторых, одежда единственной дамы этого вечера почти ничем не отличалась от мужской. Та же широкая длинная рубаха навыпуск, те же заправленные в короткие мягкие сапожки штаны простого покроя и безрукавка из тонкой кожи. Волосы, стянутые в пучок на затылке, как делают здесь многие мужчины, также выдали свою хозяйку лишь после того, как стало очевидным, что этот пучок намного длиннее и роскошнее, чем может позволить себе мужчина-воин. Так кого шад, по его же словам, не держит взаперти?
– Позвольте представиться, шадин. Валентин-Отто, герцог Придд к вашим услугам. Могу ли я обратиться к вам с просьбой?
– Рандэ, дочь шада Ватталаха и Тахирэ, избранной жены кадэра, – очевидно, ей приходилось представляться весьма часто, потому что слова сложились должным образом сами собой, а лицо не изменило выражения. Чего-либо, похожего на удивление, робость или замешательство в отношении иноверца из «запретных земель» на этом лице также не наблюдалось. – В чём заключается ваша просьба, господин герцог?

___________________________
* земной аналог предложен Eleonore Magilinon, за что спасибо ей огромное; опознавшим игру – респект до неба; не опознавшим – лучи понимания: чтобы получать удовольствие от этой мозголомки, нужно быть полным мориском, ну или Приддом.

2012-01-02 в 22:10 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
– Я не знаком с этой несомненно достойной игрой и хотел бы научиться ей. Не согласитесь ли вы объяснить мне правила тав? Если, конечно, вас не ждёт очередной опытный соперник.
– Не ждёт, – девушка едва заметно вздохнула. – Прошу вас, герцог.
Рандэ оказалась хорошим учителем, дотошным и терпеливым, и Валентин был ей благодарен. Кто-то другой, вероятно, уже давно с интересом разглядывал бы морисскую красавицу, пропуская мимо ушей всё, что она говорит, лишь бы говорила подольше, но герцог Придд слушал и запоминал.
«В тав играют двое: один белыми камнями, другой чёрными. Выберите чашу, герцог» Валентин выбрал чёрные и, как оказалось, не ошибся. «Первыми ходят чёрные, потом – белые, дальше – по очереди. Камни ставятся на пересечении горизонтальной и вертикальной линий. После того, как камень поставлен, он больше не передвигается, однако, при определённых условиях он может быть снят с доски. Цель игры заключается в том, чтобы, по очереди расставляя камни на доске, окружить как можно большую территорию. Территория – это все не занятые камнями пересечения линий. Боковые и угловые пересечения тоже считаются. После того как не остаётся пересечений, которые могут принести прибыль, противники по очереди говорят «всё». После этого игра считается законченной».
– Шадин, теперь я понимаю, почему этой игрой так увлечены военные, – признался Придд, опуская первый камень в центр доски. – Тав похожа на войну и оттачивает навыки военной стратегии и тактики.
– Да, похожа, – согласилась Рандэ. – И на войну, и на политику. Отец говорит, что на доске строятся города и крепости, объединённые в государства – независимые, живые, и обречённые, мёртвые. Свободные пересечения, окружённые камнями одного цвета, – это лагеря армий и порты, линии сетки – дороги. Сейчас вы начали выводить в бой армию. Но берегитесь: пока армия мала, а за спиной у неё нет надёжных стен, противнику легко окружить и уничтожить её.
Что ж, полковник Зараза, ещё четверть часа назад намеревавшийся не заговаривать о войне и политике ни при каких обстоятельствах, приложит все усилия, но на первый раз, весьма вероятно, будет побит. А возможно, и не только на первый. Валентину живо вспомнился предыдущий соперник Рандэ. Вряд ли матёрый вояка более двух часов подряд занимался тем, что прикидывал, как бы поизящнее проиграть дочери шада. Любопытно, как осваивал бы тав, к примеру, генерал Райнштайнер? Или кансилльер Савиньяк в бытность маршалом? Или регент? Впрочем, в Кэналлоа о тав могут и знать.
Эту партию Валентин проиграл. Кроме того, игра затянулась до глубокой темноты главным образом по причине его длительных размышлений над каждым следующим ходом.
– Шадин, я могу прийти сюда завтра и снова просить вас составить мне партию?
– Вы в самом деле придёте? – Рандэ мгновенно растеряла всю свою серьёзность и обрадовалась как… как самая обычная девушка её возраста.
– В самом деле.
– Герцог, да вы – находка! Воины из форта нечасто соглашаются играть со мной, потому что всегда проигрывают, – девушка смущенно потупилась, вероятно, опасаясь, что заморский гость сочтёт её зазнайкой, и тут же добавила. – Отец играет в тав намного лучше меня и, как правило, у меня выигрывает, но он всегда очень занят, и с ним мы играем редко. А Садгиах сдался после первой же партии.
– Садгиах?
– Мой жених, – Рандэ подавила вздох. – Вы, вероятно, видели его в форте. Его отец, нар-шад, считает, что даже те его сыновья, которые рождены от младших жён и которым вряд ли придётся наследовать власть, должны стать настоящими воинами, а это возможно лишь на настоящей службе.
– С Шауллахом ар Агхамаром трудно не согласиться, – кивнул Валентин, сохраняя на лице полное отсутствие выражения и удивляясь тому, что на сей раз это даётся с трудом.
– Садгиах – хороший воин, – выпрямилась Рандэ. – Он бесстрашен и очень силён. Он не задумываясь пожертвует собой в бою. Но… я не завидую армии, которую он поведёт в бой.
Последняя фраза была сказана очень, очень тихо.

2012-01-03 в 11:23 

Волкодав Котик
чтобы получать удовольствие от этой мозголомки, нужно быть полным мориском, ну или Приддом.
...или японцем?;-)

2012-01-03 в 13:39 

Идущая по Звездной Дороге
Все должно иметь свой смысл, а еще лучше два.
Ой как здорово! Спасибо вам огромное! И все же бедный Валентин... Похоже эта девушка ему понравилась, а у нее жених есть.((( Да и насколько я помню шады своих дочерей за пределами Багряных Земель выдавали разве что за Алва. Поправьте если ошибаюсь:)

2012-01-03 в 15:42 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
Волкодав Котик, точно! :-D
Идущая по Звездной Дороге, спасибо!
И все же бедный Валентин...
Ну, один раз Придд уже ходил по льду з речку, хотя никто его об этом не просил, и, вроде, даже, успешно... ;-)

2012-01-03 в 16:07 

Идущая по Звездной Дороге
Все должно иметь свой смысл, а еще лучше два.
Ну да, Зараза выкрутится из любой ситуации. Мне кажется при желании у Валентина хватит ума убедить шада, что он сам хочет породниться с Повелителем Волн))))

2012-01-03 в 16:40 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
с Повелителем Волн)
Ой. С Райнштайнером? Зачем нам кузнец Райнштайнер?

2012-01-03 в 19:46 

Мирилас
...Я верю в любовь, верю в надежду, верю, что смысл обнажается в слове - и люди рождаются снова и снова, и Небо людей обнимает, как прежде. (с)
...Ловлю лучи понимания, ибо не поняла ни-че-го! :) Но я и шахматы-то последний раз видела в школе, в средних классах...
А продолжение здоровское, спасибо-спасибо!

2012-01-03 в 20:00 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
Мирилас, спасибо!
я и шахматы-то последний раз видела в школе, в средних классах...
Аналогично! :gigi: Т.ч. спасибище Элеоноре за игру для Приддов. Оно целиком содрано с го, что-то менять у автора мозгов не хватило.

2012-01-04 в 19:30 

Идущая по Звездной Дороге
Все должно иметь свой смысл, а еще лучше два.
Ой. С Райнштайнером? Зачем нам кузнец Райнштайнер?
Можете побить меня тапками, но Валентин в роли Повелителя Волн (фактически, а не юридически) нравится мне гораздо больше Райнштайнера при всем моем к нему уважении)))

2012-01-04 в 19:47 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
Может быть, потому, что он был знаком нам в этом качестве значительно дольше? И ему это действительно шло. За себя могу сказать, что после Мельникова луга удивилась, но не слишком расстроилась. Когда после ШС в фэндоме гадали, не найдёт ли скальное повелтельство себе нового хозяина взамен остывающего, у меня на подозрении был именно Райнштайнер, и не только из-за фамилии. )) Ну, есть в нём что-то повелительское. А Валентин - хе! - сын супрема справится и без магических аргументов. Ну, почти. ;-)

2012-01-05 в 16:21 

Идущая по Звездной Дороге
Все должно иметь свой смысл, а еще лучше два.
А Валентин - хе! - сын супрема справится и без магических аргументов.
Это точно!:)

2012-01-05 в 23:05 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
9


Запах дёгтя, храп коня – граждане, простите!
То ли связывайте меня, то ли отпустите.
Л.Семаков


Крупная ночная бабочка влетела в открытое окно, несколько раз пересекла комнату в поисках такого неизбежного в человеческих жилищах пламени и, не найдя, присела на раму настенного зеркала диковинным резным цветком. Тёплая бархатная темнота пахла персиками. Середина Весенних Ветров – в Олларии ночами ещё бывает по-настоящему холодно, в Эпинэ зацветает ранний виноград, а здесь днём уже нестерпимо жарко и цветут персики. Но пахнет не цветами, а созревать персикам ещё рано, даже здесь.
Снова сон? Хорошо. Он не меньше недели провалялся без снов, без бреда и даже без яви. Не считать же явью настырный призрак лекаря-мориска, то и дело всплывавший где-то на краю сознания с очередным снадобьем и каждый раз заклинавший о чём-то именем шада. Кадэр Ватталах вряд ли предполагал, что в одно прекрасное утро ему на голову свалится такое счастье из Золотых Земель, причём не из Кэналлоа и не с Марикьяры, да потом с этим счастьем придётся ещё и возиться. Что ж, они с Приддом не станут испытывать терпение морисков дольше необходимого.
И надо будет как-то отблагодарить хозяев. Ну не деньгами же, шад всё-таки, не трактирщик. Перстень с рубином – не родовой, но видевший не одно поколение Повелителей Молний – ему, может, и понравится. Робер, правда, теперь не Повелитель, ну и кошки с ним, от Излома до Излома это просто слова. Кошки… а ведь сон – не сон. Во сне не размышляют, что подарить шаду, лёжа на той самой кровати, где спят, а Марианне неоткуда взяться посреди ночи в морисском форте.
Горячая ладошка легла на лоб, пахнущие персиками волосы коснулись щеки.
– Думаешь? Не нужно. Сейчас – не нужно.
Очень похоже на неё, даже голос и дыхание. Да какое там похоже – это она. Но не она. Иноходец отчётливо вспомнил сначала кошачью голову на человеческих плечах, потом вполне человеческую физиономию и прикрытое чёрными лохмами левое ухо: что однажды откушено – не отрастёт ни в каком обличье. Вспомнил и хмыкнул.
– Арик, иди… к шаду!
– Я не Арик, – голос женщины изменился мгновенно, и сама она изменилась. Как астэры умудряются проделывать это на глазах у людей и, в то же время, совершенно неуловимо для человеческого взгляда, Робер так и не понял, но каждый раз не уставал удивляться.
– Я Дия. И я сама решаю, к кому приходить.
Очень красивая, очень близкая, совсем чужая. Но спасибо, что перестала казаться той, кого здесь нет.
– Зачем? Ведь вам нравятся стихии в крови, – Иноходец произнёс нелепость, не задумываясь, слишком уж часто слышал подобное в последнее время, но для него это так и осталось нелепостью. Как в человеческой крови могут оказаться молнии или скалы?!
– И кто мне нравится, я тоже решаю сама, – красавица усмехнулась, и бархатная тьма в её глазах на миг зажглась золотыми искрами. – Я была на берегу, и ты мне понравился. Я даже позавидовала змеехвостой. Не из-за крови.
Запах персиков – нет, теперь цветов, женская улыбка, горячие пальчики на груди и пустота, от которой не страшно, но ужасно неловко.
– Боюсь, сейчас я слишком слаб, чтобы… нравиться. – Что ж, это правда, причём очевидная.
– Глупый. Ты будешь слабым ещё долго. Или будешь здоров уже утром. Выбирай.
Тоже правда. Которая ничего не меняет. Было бы смешно, если бы её прислал шад. Или лекарь. Кто их, морисков, знает? С них станется. Но, похоже, никто её не присылал. Как сказать женщине, пришедшей к тебе ночью, что она прекрасна, но не нужна? Сказать и не обидеть.
– Совсем глупый.
Разрубленный Змей! Астэрам не нужно ничего говорить. И ещё, они, наверное, совсем не привыкли к человеческим отказам. Остолоп!
– А что, если я от тебя сбегу? – Компромисс тоже глупый, как и попытка улыбнуться, но где взять умный? Эпинэ – не Придд. – Ты была неотразима, как всегда. Или даже как никогда. Но человек позорно удрал. Годится?
Смеётся. В самом деле не обиделась?
– О да! Человек удрал очень позорно! Медленно, ползком, завернувшись в простыню. Жаль было догонять.
И это правда. Сейчас он, пожалуй, только так и сможет. Ну... значит именно так и удерёт. Такое убожество догонять точно не стоит.
Поцелуй был очень коротким и меньше всего похожим на поцелуй. А больше всего – на хороший глоток тюрегвизе, влитый насильно и без предупреждения. Потом женщина быстро встала и, скрестив руки на груди, демонстративно отвернулась к стене.
– Удирай.
Самое удивительное, теперь он чувствовал, что действительно сможет не только одеться, но и выйти отсюда на своих ногах, хотя голова кружилась отчаянно, и в ушах звенело так же. А ещё он чувствовал себя жеманной девицей, которая «отвернись, я оденусь». Хотя всё верно: если бы она сейчас исчезла, от кого бы он потом удирал?
Куда именно он первым делом удерёт, Иноходец знал давно, когда ещё было не от кого. Знал и каждый день ссыпал в висящую на столбике кровати сумку достававшиеся ему на ужин сушёные финики, несомненно вкусные, но слишком сладкие. И всё же зря она осталась – он ведь теперь не удержится, спросит, потому что давно хочет спросить, но это знают только астэры, а того же Арика ещё поди поймай.
– Скажи…
– Да, – фульга кивнула, не оборачиваясь.
– Почему здесь вы разговариваете… как люди? Арик – с самого начала, ты – сейчас… после того, как стала собой.
– Заметил? – Смешок. – Здесь мы часто ещё и выглядим… как демоны. На глазах у людей.
Да уж, такое не заметить трудно.
– Мы ведь не только не терпим лжи в чужих словах, мы и сами не можем лгать, когда говорим. Не «не хотим» – просто не можем. Но здесь люди знают, кто мы, и нам не приходится говорить так, чтобы не сказать лишнего. Почти не приходится.
Голова ещё кружилась, но пол не норовил кинуться навстречу, и дверной косяк повёл себя вполне смирно.
– Дия... спасибо.
У дальней стены никого не было.
Ворота конюшни оказались запертыми. Не на засов, на замок. Правильно, это всё же форт. А вот окна не так уж и высоко и, к тому же, не застеклены, как почти во всех здешних хозяйственных постройках. Робер потёр ладони, как в детстве перед штурмом каштана во дворе, подпрыгнул, подтянулся и, без особого труда протиснувшись в прямоугольный проём, очутился в лучшем из миров. Об этом свидетельствовали все до единого запахи и звуки, окружившие и пленившие мгновенно. Иноходец зажёг прихваченную из спальни свечу, и блаженство сделалось полным. Леворукий, здесь одни мориски! Разные, разных статей и породности, но все как один… такого не бывает. Здравая мысль о том, что здесь-то как раз вряд ли могло быть по-другому, робко заглянула в голову, оценила степень своей неуместности и, стыдливо поджав хвост, растаяла.
Эпинэ медленно, как заворожённый, шёл вдоль денников и ощущал, что тоже тает. Большая часть лошадей спала, многие – лёжа. Им здесь хорошо. Кажется, никто из них не знает, что такое внезапные ночные подъёмы или, не приведи Четверо, ночные пожары. Им здесь так, как должно быть всегда и всем – и лошадям, и людям. Тёмно-игреневая красавица блаженно растянулась на боку и перебирает ногами, взбивая подстилку. Славная рысь… будто по облакам. Её серый сосед развесил губы в счастливой улыбке, а другой, караковый, жуёт во сне – обжора… и так уже нагулял бока, больше не надо. Хотя, если ты возишь кого-то вроде командующего форта, тебе не лишне.
Не спящие получили честную взятку, все подряд. Буланой и лёжа не до сна: не сегодня-завтра ожеребится. Робер осторожно открыл дверцу денника, шагнул внутрь, выгреб добрую пригоршню липких, сладких комков, положил на солому у самой лошадиной морды и получил благодарный мягкий выдох прямо в пальцы. Поджарый красно-гнедой нервно хрюкает, уткнувшись носом в солому у стены. Прикуска? А конюхи знают? Держи, это вкуснее. Соловый дёргает кожей в полудрёме. Вот такие мы щекотливые? Э нет, это не жеребец щекотливый, это у человека, который его чистит, руки деревянные, а у животины весь загривок в рубцах. Пустишь переночевать? Страсть как хочется поговорить утром с твоим хозяином. Не поймёт на словах – возьму скребницу, объясню… жестами.
И тут из соседнего денника высунулось чудо. Вытянуло длинную, гибкую шею, свело острые уши над макушкой, сверкнуло белками и зашипело. Точнее, медленно, напряжённо втянуло воздух сквозь сжатые зубы, но звучало это как шипение.
– Будешь шуметь? – осведомился Иноходец, подходя к чудовой дверце.
Чудо смерило ночного гостя недобрым взглядом и сделало «крысу». Лэйе Астрапэ… это была самая прекрасная «крыса» из всех, когда-либо виденных Робером. Прекраснее была только сама кобыла – сухая, изящная, точёная, как сказочное изваяние. И злющая тоже сказочно. Вороная? Нет – муаровая! В галопе под ярким солнцем, должно быть, похожа на шёлковую ленту. Или на саблю здешней диковинной ковки. «Соловый рядом, – уговаривал себя Эпинэ, открывая задвижку страшного денника. – Его дурня-хозяина упустить не получится. Если, конечно, получится остаться живым до утра».
Ворота конюшни со скрипом распахнулись, и вездесущее багряноземельское солнце хлынуло внутрь, подталкивая в спины не решающихся войти. Молодой мориск-порученец источал укоризну, Придд ничего не источал, только переводил.
– Герцог, вас убедительнейше просят покинуть оккупированный денник любым возможным способом.
– Зачем? – искренне не понял Иноходец, не желавший покидать объятия такого восхитительно здорового сна.
– Во-первых, затем, что Дакора, очевидно, уже с четверть часа увлечённо жуёт вашу одежду, что отнюдь не здраво для чистокровной мориски.
– Может быть, сумку? – переспросил Эпинэ всё ещё сквозь сон.
– Нет, одежду. Потому что сумку она уже сжевала.
– На здоровье, девочка… – Иноходец попытался перевернуться на другой бок – за рубаху и впрямь держали и почавкивали.
– Кроме того, – возгласил неумолимый Спрут, – конюх отказывается заходить в денник без выплаты годового жалования наперёд и гарантий опеки для его многочисленного семейства.
– По-че-му??? – Просыпающийся и негодующий Эпинэ рычал не хуже хозяйки денника.
– Потому. Что. Лошадь.-Убийца. Стоит. Задом. К. Дверце. И. Категорически. Не. Желает. Подпускать. Кого. Бы. То. Ни. Было. К. Своему. Приобретению. То есть, К ВАМ!

___________________________

Примечание: все лошадиные баги - на совести автора.

2012-01-06 в 21:55 

Мирилас
...Я верю в любовь, верю в надежду, верю, что смысл обнажается в слове - и люди рождаются снова и снова, и Небо людей обнимает, как прежде. (с)
О, какая красота.... :)
Не толкьо Алве на ТАКИХ лошадях кататься, вот!!!!

2012-01-06 в 22:15 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
Мирилас, спасибо!
Не только Алве на ТАКИХ лошадях кататься, вот!!!!
Ага. Иноходцев ТАКИЕ лошади ещё и признают роднёй. :-D

2012-01-10 в 04:10 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
10


Нет, так мы гнусных целей не достигнем!..
В.Вишневский


Непристойно счастливый Эпинэ вернулся в свою комнату поздним вечером, минуя ужин, дополз до кровати и был явно рад встрече с подушкой. Валентина это не удивило. Едва оправившись после изнурительной болезни, взять штурмом чужую конюшню, заночевать в деннике мориски-убийцы, быть изгнанным оттуда, вновь получить доступ в вожделенное место, на сей раз – легально, расширить познания конюхов и конников форта практическими рекомендациями по обращению с разными лошадьми и уходу за ними, а собственный лексикон – полным набором морисских конных терминов и немалым – морисских ругательств, участвовать в фамильном ритуале Повелителей Молний – принятии лошадиных родов, между делом узнать, что сам стал отцом неделю назад, и отпраздновать это знаменательное событие там же, то есть на конюшне… С точки зрения Придда, всего этого было бы вполне достаточно, чтобы свалить с ног даже четвероногого иноходца. А двуногого повергнуть в состояние глубокой некритичности к воспринимаемой человеческой речи.
Валентин небрежно присел в кресло у окна и уставился на кусок светлой стены и тёмного неба над ней с таким интересом, будто видел всё это впервые.
– Герцог, как вы полагаете…
Негромкое вежливое мычание свидетельствовало, что вопрошаемый ещё не спит и, возможно, даже способен полагать.
– …каким образом допустимо сообщить девушке о том, что она вам не безразлична, при условии, что встречи с ней носят исключительно дружеский характер и происходят в весьма людном месте?
Вероятно, для того, чтобы сознание Иноходца сохраняло блаженную отстранённость, фразу следовало выстроить попроще, или говорить о чём-либо умозрительном. Ибо от услышанного Эпинэ не только проснулся, но и вытаращился.
– Валентин, кто она?!
– Она – шанс, который я не должен упустить, если это окажется возможным. – Кажется, в интонацию вложено достаточно общеизвестного: Придды не делают глупостей. По крайней мере, допрос с пристрастием в обозримом будущем не грозит: Эпинэ снова упал на подушку и делает вид, что спокоен.
– Что ж, значит, добудьте цветов и вперёд с визитом к вашему шансу. В какое-нибудь не людное место. В конце концов, в окна допустимо залезать не только к лошадям, если обстоятельства того требуют.
Ночью в окно с цветами. Валентин представил. Потом медленно посчитал до шестнадцати и обратно, и представил снова. В затылок отчего-то потянуло ледяной сыростью Хербсте.
– Весьма вероятно, именно таким образом я и поступлю. Но затем, полагаю, понадобится как-либо обозначить цель визита. Словесно.
Иноходец тихо взвыл.
– Ну, если вы в кои-то веки не полагаетесь на природное красноречие… Хм… Валентин, вы ведь владеете стихосложением. И весьма хорошо, насколько я помню. Сочините что-нибудь. По-морисски это, наверное, труднее, чем на талиг? Значит, что-нибудь короткое, но… исчерпывающее.
– Благодарю, герцог. Я попробую.
Битва с размером, ритмом и рифмами продолжалась до рассвета. Смысл послания и смысл здравый при этом упорно ускользали, образ Рандэ столь же упорно преследовал, а наглая южная луна ухмылялась прямо в окно, и в какой-то момент Валентину начало казаться, что ухмылка у неё кошачья. Утром на столе в комнате герцога Придда наблюдались: опустевшая чернильница, кучка измочаленных перьев, гора пепла на медном подносе, где с вечера был ужин, и один уцелевший листок с идеально ровными строчками, целыми четырьмя:
Лишь твоему лицу печальное сердце радо.
Кроме лица твоего мне ничего не надо.
Образ свой вижу в тебе я, глядя в твои глаза,
Вижу в самом себе тебя я, моя отрада.
*

Далее следовал перевод на талиг, видимо, в целях удержания беглых смыслов.
Сам герцог Придд наблюдался там же – уткнувшимся носом в сложенные на столешнице руки и спящим. Его лицо и тем более сердце разглядеть было невозможно, но встрёпанная макушка и вся поза герцога Придда и впрямь излучали некую просветлённую печаль.
Проснувшись ближе к обеду, Валентин обнаружил себя на кровати – одетым, но укрытым покрывалом. Под плодами ночного творчества имелась приписка рукой герцога Эпинэ:
«Ваша избранница проникнется и подарит вам свой портрет, чтобы столь дорогое вам лицо всегда было с вами. Если хотите чего-то другого, придётся об этом сказать. Попробуйте перевести Веннена, он гений».
Сам герцог Эпинэ снова пропал. Нетрудно догадаться, куда.
Герцог Придд вылил на голову кувшин воды, проглотил всё содержимое варочного сосуда с шадди, не ощутив вкуса, и вновь вступил в бой.
Один от ревности сгорает
И проклинает дни свои,
Другой от скуки умирает,
Я умираю от любви.
**

О да. И в полночь скорби соловьи над пнём подрубленным стенают. Это точно Веннен? Нужна красота и гармония. Природа тоже нужна, но живая. Особняк Ватталаха окружён прекрасным садом – вероятно, хорошо было бы посидеть там вдвоём…
Там, где сумрак словно дым,
Под навесом из ветвей
Мы молчаньем упоим
Глубину любви своей…
***

Совсем хорошо было бы при этом действительно молчать вместо декламации бестолковых виршей, на которые умница шадин в лучшем случае промолчит, в худшем – посмеётся.
Наши души и сердца,
И волненье наших снов
Мы наполним до конца
Миром сосен и кустов.

Ну разумеется. «Мир покажется пустым, я с тобой хочу в кусты» – это уже определённо не Веннен.

Душе высокой в помощь разум
Приходит, чтобы нас пленить
Умом и чистотою разом:
Что скажет, так тому и быть!

И если жалости не будит
Безумство в ней, а веселит,
То музой благосклонной будет
Она, и дружбой наградит,

И даже, может быть, – кто знает! –
Любовью смелого певца,
Что под окном ее блуждает
И ждет достойного венца.

Бред. Исполняется, собственно, под окном возлюбленной, после чего смелый певец достойно венчается горшком с неким комнатным растением. И почему всё, что кажется вполне уместным на родном языке, при переводе оказывается непроходимой чушью? Или виноваты не язык и не Веннен, просто Валентину Придду не дано поэтически изъясняться о своих чувствах, даже чужими словами?

___________________________________

*За герцога Придда стихосложением страдали: Омар Хайям
**Венсан Вуатюр
*** и Поль Верлен дольше всех.

2012-01-10 в 04:10 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
Засим с муками стихосложения было покончено, а место испорченных и сожжённых листков заняли доска и чаши с камнями. Задача почти столь же безнадёжная, но, по крайней мере, не столь бредовая.
Эпинэ вернулся затемно. Мог бы не возвращаться, но лекарь скрепя сердце позволил не в меру шустрому больному проводить дни где и как заблагорассудится, при условии, что ночевать он будет в кровати и пить лекарство утром и вечером. За право доступа к родовому месту силы Иноходец, вероятно, согласился бы ночевать в шкафу и пить неразбавленный уксус. И выглядел бы при этом не менее восторженным.
– Вы отказались от мысли о покорении девичьего сердца?
Вопрос резонен, коль скоро на столе – не вирши, а на лице, надо полагать, не любовное безумие. Но ошибочен.
– Отнюдь. То, что вы видите, имеет прямое отношение к достижению моей цели.
– Это?!
Ещё немного, и не вполне здоровый Эпинэ усомнится в здравии Придда, душевном и умственном. Что ж, придётся объяснить, всё равно рано или поздно узнает.
– Отец моей избранницы пообещал ей отложить её бракосочетание с нынешним женихом, если она справится с решением этой задачи. Дело за малым: нужно выяснить, решаема ли задача в принципе. Пока я в этом не уверен.
– Ага. – Иноходец заинтересованно уселся рядом, потеснив доску для тав подносом с ужином. – Девушка, видимо, не в восторге от уготованной ей судьбы?
– Именно так.
– А кто у нас жених? Да вы ешьте, это думать не мешает.
– Некий Садгиах, сын нар-шада от наложницы. – Валентин со всей возможной серьёзностью отнёсся к рису с мясом и овощами. – Говорят, его можно встретить в форте.
– Садгиах? – Эпинэ поморщился так, будто в мориском кушанье ему попался клоп. – Валентин, я догадываюсь, кто в таком случае невеста, и могу представить себе, чем нам грозит расстройство подобной помолвки, но девушку нужно спасать.
– Даже так? Почему?
– Я видел, как этот… Садгиах обращается с лошадьми. Таким… дуболомам можно жениться только на разумных вдовах, да и тех почаще менять. Рассказывайте, как в это играют.
Придд откровенно не рассчитывал на помощь Иноходца в решении задачи, над которой они с Рандэ безрезультатно бились не один день, но из вежливости рассказал.
В комнате повисла тишина.
Недолгая.
– Так вот же свободное пересечение! – радостно возгласил Эпинэ, дожёвывая хлеб с подливкой.
– Самоубийственный ход, – мрачно сообщил Придд. – Армия лишается свободы действий и становится мёртвой. К тому же, правила материковой тав запрещают подобное. Так играют, вроде бы, только на Межевых.
– Самоубийственный, – согласился Иноходец. – Но он развязывает руки вот этому богом и противником забытому отряду. И потом, удалось ли вам решить задачу по материковым правилам?
– Благодарю, герцог, – Валентин с не-спрутьей порывистостью поднялся из-за стола и тут же куда-то засобирался, вызвав у Эпинэ улыбку от уха до уха.
– Не так быстро. Цветы. – Трогательный пурпурный журавельник был, пожалуй, единственными цветами, встречавшимися в это время года за пределами шаддской резиденции. – Верёвка. Аккуратно: крюк внутри, и он острый. Ваша лошадь, в смысле, та, на которой вы здесь ездите, ждёт за стеной. За этой стеной – ворота заперты.
Полчаса спустя в спальне шадин Рандэ случился куртуазный визит, слишком безумный не только для Веннена, но даже для Дидериха.
– Это я, – сообщило возникшее на подоконнике недоразумение. И предусмотрительно шустро – ещё спихнут, не разобравшись, – спрыгнуло в комнату и втянуло верёвку. – А это – вам.
«Вам» были цветы, несколько помятые, но живые. Видят Четверо, дочь кадэра Ватталаха накормила бы непрошеного гостя его подношением и позвала стражу, если бы сказанное далее могло прийти в голову кому бы то ни было, кроме одного не так давно знакомого ей человека, которого она, впрочем, доныне считала здравомыслящим.
Мне не осилить сладкозвучного напева,
Слагать стихи любви ни дара нет, ни сил.
Но я б вам спел в тени неведомого древа,
Когда бы некий гад его не подрубил.

– выпалил Валентин абсолютно трезвым голосом, но с абсолютно пьяным выражением лица. И, переведя дух, добавил:
– Шадин, доставайте доску!

2012-01-10 в 06:45 

Мирилас
...Я верю в любовь, верю в надежду, верю, что смысл обнажается в слове - и люди рождаются снова и снова, и Небо людей обнимает, как прежде. (с)
Против союза Волн и Молний (пусть бывших!) не устоять ни одной девушке!..
:)

2012-01-10 в 15:08 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
Мирилас, спасибо!
Угу, и поэтому не бросайте фен в ванну, даже сломанный. ;-)

2012-01-14 в 00:37 

рокэалвалюб
спасибо, читаю Ваш фик и на ЗФ и здесь, завоевание шадин и укрощение ее альдоподобного жениха обещает стать веселым занятием, надеюсь,Робер и его кобыла вернуться к любящим их людям и коням.

2012-01-14 в 03:21 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
рокэалвалюб, спасибо!
Посомтрела на то, что щас пишу, и подумала: ой! :wow:
укрощение ее альдоподобного жених
Это укрощать - оно ж пол форта разнесёт... В общем, как выражаются на ЗФ,
спойлер

2012-01-15 в 20:44 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
11


Мы выберемся… мы выберемся…
Вот прогрызём обложку…
Оксо Энн


Придд серьёзен всегда, влюбившийся Придд серьёзен вдвойне. Эпинэ смотрел на нечеловечески сосредоточенное лицо юного Спрута и думал, что лучше бы тот влюбился дома. Тогда ему, наверное, не пришлось бы попутно решать задачи, не имеющие решения, одну за другой и оставаться дважды Спрутом, что вовсе не вяжется ни с какими трепетными чувствами. Хотя, может, именно поэтому дома Придд и не влюблялся.
– Герцог, через два дня мы отплываем, а ещё через четыре или пять сойдем на берег в Кэналлоа. Сухопутное путешествие более длительно, но и более предсказуемо. Можно надеяться, что через месяц мы будем в Олларии. Полагаю, вы рады?
– Да. – А что тут скажешь? Мориски двуногие оказались вовсе не так страшны, как думалось – люди и люди, разные – а среди морисков четвероногих хочется поселиться до конца дней. Но дома ждут те, без кого жизнь действительно немыслима, а кое-кого из них он ведь ещё и не видел ни разу.
Однако Придд спросил не ради очевидного ответа. Он не просто сосредоточен, он взведён как курок, и понятно, почему. После выздоровления Робер побывал в доме шада и видел шадин. Если бы он увидел её раньше, ему и в голову не пришло бы советовать Валентину ломиться в окно этой девушки с цветами и сонетами. Это примерно то же, что пытаться очаровать самого Придда нежными взглядами и томными вздохами. Но Придд девушку очаровал и очарован сам. Более того, эти двое вполне способны сделать друг друга счастливыми. Но как? Ватталах обещал дочку отпрыску нар-шада, а «нечестивых» иноземцев не убил – и на том спасибо. Нужен не один десяток лет благополучия в отношениях между Золотыми и Багряными землями, чтобы какой-нибудь шад поверил, что талигойский герцог – не худшая партия для его дочери, чем сто пятый потомок здешнего верховного владыки. Сейчас Ватталаха в подобной ереси не убедит ни Придд, который, несомненно, уже сорок раз об этом думал, ни Райнштайнер, ни сам Инголс. Тем более что все взрослые сыновья кадэра на службе у Шауллаха.
Словом, хоть кради морисскую красавицу. Когда-то он сам готов был украсть маленькую гоганни у людей и обстоятельств, если бы она согласилась. Но Рандэ не украдёшь, посадив за пазуху. Или украдёшь? Однажды некоему багряноземельцу почти удалось украсть дочь герцога Алати. Сказать или не сказать? Придду надо сказать, любой другой уже вовсю говорил бы сам.
Эпинэ прошёлся по комнате, тихо, как в ночной разведке, подошёл к двери, резко открыл её. Шума отлетевшего тела не последовало. За окном тоже никого не обнаружилось, и Робер на всякий случай его закрыл. Стены здесь – просто стены, чердака нет вовсе, а пол они проверили ещё позавчера. Можно вернуться в кресло и говорить.
– А знаете, Валентин, мориски имеют привычку похищать понравившихся им женщин. Не знаю только, обычай это у них или крайняя мера.
Спрут ожил. Не весь, но ожил.
– Представьте себе, обычай. Более того, ритуал. Жених обязан похитить невесту, оставить её родственникам достаточно ценный выкуп и уйти от преследования, точнее, уходить в течение четырёх дней. Лишь после этого возможна свадьба. Понятно, что предварительная договорённость превращает такое действо в формальность. Уверен, что тому же Садгиаху не угрожает ни настоящее преследование, ни недовольство выкупом. Однако багряноземельцы столь привержены этой традиции, что даже Инес Алва была «похищена» нар-шадом по всем правилам. С другой стороны, выполнение означенных правил избавляет претендента на руку и сердце девушки от любых претензий, которые при иных обстоятельствах могли бы предъявить родственники невесты, менее удачливые соперники или родственники последних.
Отлично, Придд мыслит, следовательно, не сдаётся. Пусть мыслит дальше!
– А если жених пожадничает с выкупом?
– Это худшее, что он может сделать. Худшее для него же, поскольку у него не только отберут невесту по истечении любого срока, но и ославят так, что следующую избранницу ему придётся искать где-нибудь очень далеко.
– В таком случае у меня к вам всего один вопрос.
– Всего?
Эпическое зрелище «Спрут удивлённый», без сомнения, достойно кисти гениальнейших мастеров, возможно, даже древних. Но, увы, созерцать его выпало начисто лишённому художественного дара Иноходцу.
– Всего. Если бы шадин Рандэ не была согласна пересечь Померанцевое море и стать герцогиней Придд, вы сидели бы сейчас с другим лицом. Итак, Валентин, готовы ли вы расстаться с Павсаниями?
– С кем?
– С вашими бесценными фолиантами.
К чести Придда, о Павсаниях он не сожалел ни секунды.
– Герцог, если бы это действительно было единственной проблемой, я бы тоже, как вы выразились, сидел сейчас с другим лицом. Насколько я понимаю, вы предлагаете каким-то образом провести Рандэ на корабль, который увезёт отсюда нас?
– Именно. Прожить четыре-пять дней в одной каюте с любимой так, чтобы о её присутствии там не догадалась ни одна живая душа, безусловно, задача не из лёгких. Но мне почему-то кажется, что вы справитесь. А к тому времени, когда мы доберёмся до Кэналлоа, «священный срок» истечёт и, строго говоря, шадин сможет сойти на берег открыто. Но на всякий случай я могу нагрести здесь мешок чего-нибудь особо ценного вроде «багряной» земли, которая такая же багряная, как наша – золотая, чтобы на клумбе под моими окнами беспрепятственно рос чудный морисский чертополох. При погрузке мы дадим ощупать это добро всем желающим, а особо любопытным даже позволим втащить его на корабль. После, как-нибудь безлунной ночью, земля, разумеется, отправится за борт, а вот мешок, точнее, багаж, нам может пригодиться.
Эпинэ сам удивлялся полёту собственной преступной мысли, но в том, что всё предложенное он осуществит, не сомневался ничуть. Как нет и не может быть сомнений в конной атаке, хотя и воспетого рифмоплётами безумия в ней нет, для безумца она просто быстро закончится. Интересно, Повелители Молний никогда никого ниоткуда не крали? Ну, может быть, в незапамятной древности? Скажем, Чезаре?
Придд же, напротив, решил, что уже наудивлялся на несколько лет вперёд, и вернулся к своей спрутьей сосредоточенности.
– Хорошо. Я допускаю, что жилище шада можно покинуть незаметно, хотя бы потому, что сам недавно проделал это. Но Рандэ нужно будет попасть на корабль, стоящий на рейде, и забраться в мою каюту. Полагаете, что при этом все, включая команду корабля, вежливо отвернутся?
– Полагаю, что вечером накануне нашего отплытия все уважающие себя мориски, включая команду корабля, соберутся во внутреннем дворе форта и не уйдут оттуда в течение двух часов.
– Полагаете?
– Уверен. А вот кого посадить на вёсла, ведь шлюпку не помешает вернуть на берег, и где взять уверенность, что шад, обнаружив пропажу дочери, не отправит за нами погоню, – не знаю. Думайте, Валентин, думайте.
Ночь выдалась безветренной, поэтому стук распахнувшегося окна показался громом среди ясного неба. Молния тоже присутствовала. Точнее, короткая, яркая вспышка. А мгновение спустя у окна стояла шадин Рандэ. Стояла, усмехалась как-то до странности знакомо и приветствовала заговорщиков на талиг без малейшего акцента.
– Ты всегда оставляешь самые трудные раздумья другим? Ещё немного, и я в тебе разочаруюсь.
– Не всегда и не всем, – улыбнулся Эпинэ. – Только тем, кто рождён решать задачи, не имеющие решения, и если таковые есть поблизости.
– Верю. – Дия закрыла окно и присела на край застланной кровати. – Шад не отправит погоню, потому что не обнаружит никакой пропажи. Его дочь будет на месте, тихая и задумчивая как всегда. Поэтому тебе… – фульга наклонила голову к плечу и посмотрела на Валентина. Просто посмотрела, но Роберу показалось, что Придд смутился. – Тебе нужно придумать кое-что попроще.
– А именно? – Спрут сглотнул и в приказном порядке перестал смущаться.
– Здесь хорошо знают нас, и шад – лучше многих. Он не узнает о подмене и даже вряд ли догадается, но может просто заподозрить. Поступит он тогда тоже просто: спросит меня, кто я. И я выдам себя молчанием. Мне это ничем не грозит. Мне, но не вам. Придумай причину, по которой шадин в ближайшие дни может стать ещё более тихой, чем обычно. Совсем хорошо, если шада не удивит полное молчание дочери.
– Придумаю, – кивнул Валентин. И, похоже, тут же придумал.
– А на вёсла… – астэра подняла глаза к потолку и шкодливо хихикнула. – На вёсла сядет один корноухий. Сядет-сядет! Иначе все наши узнают, как он обзавёлся своей особой приметой _на_самом_деле_.
– Дия! – Робер опасался, что фульга снова исчезнет, от лишних расспросов подальше, но в этот раз спросить успел. – Почему ты это делаешь?
Она не исчезла, она смеялась.
– Да ты посмотри на него. И на неё. Сам же всё видишь. Да, астэры Золотых земель много потеряют, особенно змеехвостые. Ну и ладно. Вас, таких, мало.

2012-01-15 в 20:53 

Мирилас
...Я верю в любовь, верю в надежду, верю, что смысл обнажается в слове - и люди рождаются снова и снова, и Небо людей обнимает, как прежде. (с)
Ииииии! :vict: Даешь похищение! :ura:

2012-01-22 в 23:05 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
12


– Я спросил, что такое "суженый".
"Бывший под судом"? "Съеденный за ужином"?
– Молчи, медузьи мозги!
Ханада Дзюкки


Солнце добралось до лица, хлынуло рыжей волной под веки, защекотало нос и разбудило. Солнца будет очень не хватать, когда всё получится. Именно «когда», потому что Рандэ запретила себе говорить «если», даже мысленно. А «очень» – это не «больше всего», а «чаще всего». Что-то можно любить или не любить, чего-то хотеть или избегать, а что-то вдыхаешь с воздухом, пьёшь с водой и не замечаешь, пока не оказывается, что этого может не быть. Так в Багряных землях с солнцем. Оно в воздухе, в воде, в земле и песке, в траве и деревьях, в вине и хлебе, в песнях людей и смехе кошкоголовых.
Ещё багряноземельцы говорят, что солнце у них в крови, и гордятся этим. Но от размышлений о том, что такое это «солнце в крови», Рандэ всегда делалось грустно. Выходило, что она сама – не такая уж и мориска. Если ты – женщина с солнечной кровью, ты нежна и чувственна, и любишь «солнечных» мужчин просто за то, что они есть. А «солнечный» мужчина – это доблесть и порывистость, подвластные лишь собственной воле либо воле господина. Садгиах «солнечный», и герцог Эпинэ – тоже, но какие же они разные, а она – нет, и Валентин – нет. И Садгиах нужен ей не больше, чем она ему.
Но нар-шаду нужно женить своих многочисленных сыновей не на крестьянках и рыбачках, а отец не воспротивится воле владыки Багряных земель. Он и так сделал больше, чем должно. По его просьбе Садгиах обучается воинскому делу именно здесь. Он сказал нар-шаду: «Я отдал тебе всех сыновей, но дочь у меня одна, и я желаю ей счастья». Отец хотел, чтобы они с Садгиахом «посмотрели друг на друга глазами без страха и суеты». Они посмотрели. И не увидели ничего такого, за что выбрали бы друг друга по собственной воле. Садгиах неизменно учтив с невестой, но Рандэ знает, что женщины, предпочитающие книги и тав нарядам и празднествам, его не радуют, чтобы не сказать пугают. А он… возможно, «солнечная» женщина и полюбила бы его за силу и красоту, но Рандэ всегда казалось, что никакое солнце в крови не поможет, если в сердце есть место только для себя, несравненного, а в голове, да не прогневаются Четверо, – вечные седоземельские льды.
Уж лучше лёд на реках, причём не вечный, и белые мухи. Рандэ никогда не видела белых мух, просто по-морисски так называется замёрзшая вода, которая падает на севере с неба зимой. Валентин говорил, что в Олларии белые мухи – мухи, а в Придде их любят и хорошо кормят, поэтому они вырастают с нетопырей. А люди, покормив мух, садятся к огню и пьют горячее вино с корицей. Тогда Рандэ удивилась и даже испугалась: стаи откормленных нетопырей – это ведь может быть опасно. Но Валентин засмеялся и сказал, что белые нетопыри тают так же, как белые мухи, и вовсе исчезают весной.
От холода в воздухе можно спасаться горячим вином и тёплой одеждой, от холода в сердце нужно просто спасаться. С тем, рядом с которым тепло, хотя он и не «солнечный». Мама знает и не винит. С мамой они уже попрощались. Хочется попрощаться с отцом, но не выйдет. Рандэ всегда понимала отца, но вчера не поняла, чему он удивился сильнее – решению задачи по чужим правилам или тому, ради чего эта задача была решена. «Вот как… Чего ты боишься – свадьбы или жениха? Ну же, Рандэ, моя дочь всегда была упрямицей и молчуньей, но никогда не была трусихой». Вот и не пришлось искать повод для просьбы о молчании. «Мне нужно подумать. Пожалуйста». Она ведь всегда о чём-нибудь думает. «Но можно мне приехать в форт завтра вечером? Герцог Эпинэ обещал что-то интересное». – «Конечно, можно. Разве я когда-нибудь запрещал тебе там бывать?».
В форт поедет Дия. А Рандэ не обязательно карабкаться через стену, чтобы покинуть этот дом незамеченной, ведь она здесь родилась.

Если астэре очень хочется или очень нужно, она может стать и молчаливой шадин, и пустынным ызаргом. А если – лошадью? Похоже, это единственный способ добиться расположения Иноходца. Правда, если пронюхают свои, а они пронюхают, насмешки будут похлеще тех, которых опасается Арик, лишившийся половины уха при очередной встрече с одной слишком страстной женой одного слишком любившего войну шада.* К тому же, такая лошадь очень скоро перестанет быть дикой, а это сейчас совсем некстати. Рандэ и Арик рассчитывают на два часа, они их получат.
А здесь и в самом деле весь форт. И вся команда корабля. Всё-таки, «разведчик», а не «торговец». Самый быстрый корабль, но не самый удобный. Как бы «похитителям» и «жертве» не пришлось делить на троих одну каюту вместо двух. Причём такую, где и вдвоём-то не развернуться.** Но сейчас моряки не подвели. Им сказали, что понадобится самый толстый канат, какой есть только у них, намекнули, зачем понадобится – они торжественно приволокли целую бухту. Очень торжественно: всей командой во главе с капитаном. Если на корабле и остался один какой-нибудь несчастный, он либо спит, либо пьёт с горя, и, в любом случае, одного Арик заморочит без труда.
Много людей в одном месте. Всё-таки, слишком много. Лучшие места – на окружающей паддок изгороди, остальные – за ней. Не каждый день увидишь шада на заборе, однако сегодня Ватталах явно доволен привилегией. В конце концов, жеребца в табуне он выбирал для себя. Точнее, они выбирали – вдвоём с Иноходцем, очень обстоятельно, с утра до полудня. И выбрали. А потом Иноходец под изумлёнными взорами шада и с его не менее изумлённого разрешения набрал себе мешок «бесценной» земли. Дикий гнедой – мечта любого конника, не падкого до редких, нарядных мастей, но требовательного к силе, выносливости и нраву лошади. Такой сможет стать не только бесстрашным боевым конём, но и живым оружием, однако сейчас его вовсе не радует перспектива променять волю на денник и сбрую. Пройдёт не одна неделя, а то и целый месяц, прежде чем дикарь встанет под седло. Садгиах заявил, что ему хватит трёх дней и кнута. Иноходец попросил два часа, много кожаных ремней и корабельный канат. Стоит ли удивляться, что к вечеру во внутреннем дворе форта собралось столько любопытных, сколько смогло там поместиться?
Дия-Рандэ уселась на изгородь по левую руку от Ватталаха и была искренне признательна командующему гарнизоном, тут же плюхнувшемуся рядом с ней: соседства с «женихом» не хотелось совсем. Готовый поднять на смех зарвавшегося чужака Садгиах расположился справа от шада. Конюхи и воины гарнизона живо облепили всю остальную изгородь. Двор за их спинами волновался и гудел. Шум стих, когда к столбу, врытому в центре площадки, вывели возмущённо хрипящего на растяжках дикаря.
*** Привязанный к столбу чумбур не был слишком коротким, а недоуздок – слишком жёстким, однако то и другое возмутило его ещё больше. Но Иноходец, казалось, не обращает внимания ни на лошадиную злость, ни на толпу заинтригованных зрителей. Он обматывает туловище и ноги жеребца тонкими прочными кожаными ремнями так быстро и спокойно, будто это – не живой сгусток негодования, а какая-нибудь набивная кукла, и так аккуратно, будто эта кукла может взорваться в любое мгновение. Шаг в сторону по дуге, уверенное, плавное натяжение поводьев – и жеребец валится на бок, медленно, будто в воде или во сне. Вот он – миг славы корабельного каната. Им Иноходец стреноживает рычащего «сородича». Кто-то другой при других обстоятельствах, скорее всего, обошёлся бы обычными путами, но этот конь слишком сильно не хочет подчиняться, а человек слишком хорошо это понимает. Толстенный ворсистый канат не позволит жеребцу ни высвободиться раньше времени, ни пораниться. «Конечно… так можно нацепить седло и на меня…» – шипение Садгиаха скорее смешит, чем раздражает. Беднягу бесит, что ему не дали помахать кнутом, или напомнили о себе бесславные, не боевые ссадины? Как же, несколько дней назад отпрыску нар-шада показали, как не надо чистить лошадей – проволочной скребницей прямо на отпрысковой спине. А ведь он был уверен, что делает одолжение своему жеребцу, время от времени ухаживая за ним собственноручно.
Иноходец усаживается на шею спелёнатого ремнями дикаря, что-то говорит в угрожающе вывернутое ухо, кладёт ладонь на рассечённый узкой белой проточиной лоб. Раздувающиеся ноздри, ощеренные зубы, короткий взвизг, нет, эту руку так просто не укусишь. Размеренные круговые движения с ровным нажимом, кажется, призваны вселить здравомыслие в лошадиную голову, они неизменны и неотвратимы минут пять, если не больше, но жеребец не желает мыслить здраво, он рычит и обливается потом. Левая ладонь остаётся на лбу, правая мягко, но крепко захватывает чёрное ухо. Ухо в недоумении: его дело сейчас – выражать гнев, а ему мешают! Потом отпускают и мешают второму, потом обоим сразу. А после – нет, это уже вообще никуда не годится! – медленно перебирают пальцами от концов ушей к основанию и обратно и слегка потягивают. Тёплая, спокойная ладонь накрывает озадаченно скошенный глаз, пальцы едва ощутимо нажимают на веко – просто прикосновения, очень лёгкие и осторожные. Что в них такого чудодейственного, никому, кроме Иноходца, не ведомо, но через несколько минут рука человека мягко ложится на влажный храп, гладит ноздри и губы – только сверху, совать пальцы в рот пока рано, но укусить жеребец уже не пытается. А вот круговые движения тыльной стороной ладони от основания челюстей к ушам ему, похоже, даже нравятся.


_____________________________________
* автор благодарит Инну ЛМ за идеи про ухо
** и каюту.
*** описанный метод принадлежит аргентинскому «заклинателю лошадей» Мартину Хардою, отдельные приёмы – его американской коллеге Линде Теллингтон-Джонс, все лошадиные баги, как и прежде, – автору.

2012-01-22 в 23:07 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
Свидание с лошадиной головой продолжается около четверти часа. Потом человек поворачивается в другую сторону, пересаживается ближе к крупу, и наступает черёд хвоста. Его заплетают и расплетают, медленно поворачивают то в одну, то в другую сторону, сгибают дугой, оттягивают назад и в конце концов даже подёргивают. В толпе слышны неуверенные перешёптывания и редкие смешки. Конюхи на ограде молчат. Если и не знают, чего такое здесь сейчас творится, то нутром чуют: творится правильное. Зато жертве скребницы неймётся. Она, то есть он почти в полный голос отпускает что-то, на его взгляд, остроумное о тоске заморского гостя по женскому обществу. Иноходец не реагирует ровно никак: он во-первых, занят, во-вторых, не понял. Зато шад даёт будущему зятю очень дельный совет. И очень короткий. Заткнуться.
А с жеребцом минут через десять происходит невероятное. Он так успокоился, чтобы не сказать разнежился, что заснул и даже захрапел. Теперь посмеивается кое-кто из конюхов, но уже одобрительно. Иноходец развязывает гнедому ноги и растирает их, ведь они наверняка затекли. Потом наливает в ноздри немного воды. Проснувшись, жеребец вскакивает на ноги. Человек дует жеребцу прямо в ноздри, и тот в ответ жарко дышит «сородичу» в лицо. Кажется, это что-то вроде лошадиного рукопожатия.
Теперь надо приучить жеребца к всаднику. Иноходец медленно и осторожно приближается – не в лоб, а чуть сбоку. Он хочет, чтобы гнедой видел его, но, если идти прямо на него, он будет нервничать. Руки человека ложатся на конскую спину, медленными кругами растирают спину и бок, потом человек прижимается грудью к ребрам жеребца и несколько раз подпрыгивает, но пока не пытается оседлать. Когда Иноходец наконец вскакивает гнедому на спину, то тут же распластывается как выброшенная на берег медуза или как человек, которого впервые в жизни посадили на лошадь шутки ради, и замирает в этой нелепой позе, негромко и ласково повторяя что-то. Кажется, то самое, чем уговаривал успокоиться вначале. Садгиах молчит, потому что шад рядом, знатоки конного дела – потому что теперь вполне понимают происходящее: садиться нельзя, пока не почувствуешь, что жеребец спокоен. Если же он встанет на дыбы, можно спокойно соскользнуть на землю.
Прошёл час с тех пор, как пленник растяжек и четверых конюхов готов был порвать здесь всех и затоптать всех остальных, если его сию секунду не отпустят обратно в табун, и он готов к седлу. Знакомство со сбруей знаменовалось скорее показной неохотой, чем искренним протестом. Выгнутая шея, расставленные, но не прижатые уши – уступки, они и есть уступки. И у лошадей, и у людей, и у астэр. Гнедой едва заметно дрожал, пока Иноходец взнуздывал и седлал его. А кто, спрашивается, не дрожал бы при мысли, что воля окончательно в прошлом, и теперь на нём буквально будут ездить? Ещё час человек, оставаясь на земле, с помощью длинных поводьев учил копытное сокровище поворачивать, останавливаться и трогаться с места. И в конце концов произошла торжественная передача гнедого красавца новому хозяину. Шад сиял как мальчишка. А вот Садгиах куда-то пропал, и хорошо это или плохо, Дия не знала.
В спальне Рандэ нашлось сперва хорошее. Разбуженный и изгнанный из девичьей постели Арик сообщил, что шадин благополучно водворена в пассажирскую каюту – в самом деле единственную, так что Спрут не ошибётся. В каюте имеются два гамака и рундук, и он – Арик, а не рундук – даже догадывается, кому где предстоит ночевать. Более того, фульгат намеревался вернуться на корабль и пребывать там до отплытия – разумеется, в охранительных целях, а то мало ли, какие полоумные змеехвостые могут позариться на одинокий, беззащитный военный корабль? От подобного покровительства астэр люди не отказываются нигде и никогда. А на самом деле так он сможет прикрыть Рандэ, если той случится некстати зашуметь в «пустой» каюте.
А после ухода Арика нашёлся Садгиах, точнее, ввалился – пьяный, встрёпанный, злой и – надо же! – изревновавшийся. Настолько, что фульга не сразу поняла, в чём страшная вина тихони Рандэ, на которую сын нар-шада всегда смотрел как на досадную необходимость, да и смотрел-то нечасто.
– Лошадник тебе запал?!.. Да он же старый! И седой на полбашки! И выметается завтра. А может, с ним поедешь? Будешь ему младшей женой, а то одна у него уже есть?
Грузные нелепые движения, грязные нелепые слова, заплетающийся язык, глупо вытаращенные глаза и прилипшие ко лбу волосы. Шады знают толк в вине, но напиваются из ряда вон редко, поэтому в первые мгновения Дия опешила, невзирая на «демонскую» сущность. Она настолько «неподобающе» смотрела сегодня на конные чудеса? Ну да, настолько, что это было заметно в профиль, через голову Ватталаха. Чушь. Обиженная, пьяная чушь, большая и растущая на глазах. Олух не умеет не только спорить, но и проигрывать.
– Молчишь? Со мной молчишь, с ним, видно, нет? Или вы не только поговорить успели?
Растерянность прошла, теперь фульгу душил смех. И донимало желание отделать пьяного дурака и выбросить в окно. Собственно, за то, что он ошибается. А перепуганная девочка продолжала пятиться к двери, от которой Садгиах опрометчиво удалился.
– Будешь моей. Сейчас. Или не возьму тебя совсем.
Ооо… про Седые земли в этой голове Рандэ не ошиблась. Фульга сдержала ухмылку и, окончательно отрезав «гостю» путь к отступлению, дождалась не слов, но действий, а именно, картинно порванной на её груди рубашки – тогда шадин завопила так, как настоящая шадин не вопила доныне ни разу. Впрочем, доныне ей было не с чего.
К отцовской чести шада, он успел первым. А вот так отпрыска Шауллаха ар Агхамара ещё ни разу не прикладывали о стену. Стража явилась пару мгновений спустя. Через несколько минут паршивца не будет в этом доме, через час – в этом форте, через… как быстро он сможет «выместись»? – в землях Ватталаха. И пусть благодарит нар-шада за родство, потому что, строго говоря, через час его не должно было быть в живых.
Затихающий дом, открытое в ночь окно, цветущие персики. Можно отдышаться, сменить одежду. А потом не можно, а нужно идти к шаду, который вряд ли теперь заснёт, со всем тем, чем раньше планировали осчастливить его через три дня после отплытия золотоземельцев. Потому что подарок, сделанный Спруту соперником, надо брать горячим.

Утром на второй день плавания Придд выглядел не блестяще, а чувствовал себя наверняка и того хуже. Не удивительно. Накануне вечером Робер отдал ему своё одеяло, плащи тоже кое-как поспособствовали превращению рундучного нутра в спальное место, и всё же провести ночь в деревянном ящике, упираясь скрюченными коленями в одну его стенку и колотясь спиной о другую – удовольствие маленькое. Но Спрут на то и Спрут, чтобы не терять лица ни при каких обстоятельствах, и он его не терял. Пока не развернул принесённого капитаном послания. Послание, как оказалось, капитан получил из рук шада перед отплытием с приказом отдать его «юному гостю» не раньше, чем через сутки. И «юный гость» взирал на судьбоносный листок бумаги как на подлинник Павсания – того самого, несуществующего. Взирал минуты две, потом взял себя в руки.
– Кадэр Ватталах полагает, что за истекшее с начала плавания время мы смогли в достаточной мере насладиться участью беглецов-похитителей, и официально позволяет мне вылезти из рундука, – сообщил Спрут голосом готового супрема, хотя мгновением раньше он не сел, а осел на рекомый рундук как-то совсем не сановно. – Кроме того, он повелевает нам с вами повесить наши гамаки на палубе и уступить каюту женщине, а также, во имя Четверых, не волочь шадин на землю Кэналлоа в мешке. И наконец…
Придд, подбирающий слова, забыв при этом закрыть рот, заслуживал даже не полотна, а скульптуры в каком-нибудь благородном металле.
– Скажите, герцог, не прониклись ли вы духом Багряных земель до такой степени, чтобы пожелать завести себе ещё одну жену? Впрочем, нет, простите, ещё половину жены?
– В каком смысле? – Ну, ошарашенный Эпинэ – это не скульптура и не полотно, а так, беглый набросок, но вместе они выглядели, должно быть, шикарно. По крайней мере, Рандэ зрелище понравилось.
– Видите ли, с одной стороны, кадэр удовлетворён выкупом. Но, с другой, он согласен отдать свою дочь в жёны человеку, пренебрегшему правилами ради торжества всепобеждающего разума.
– То есть?
– То есть решившему кошкову задачу!!!
– Валентин… – Нет, так ржать нельзя, даже Иноходцам. И внятно изъясниться тоже не получается. – Уступаю вам свою… половину, потому что… потому что вы пожертвовали Павсаниями осознанно, а я ткнул в доску наобум.
– Благодарю вас, герцог. И, да… это – ваше. – В ладонь Робера лёг кусочек окаменевшей смолы, красный, как песня Молний.


- Конец –

2012-01-22 в 23:31 

Мирилас
...Я верю в любовь, верю в надежду, верю, что смысл обнажается в слове - и люди рождаются снова и снова, и Небо людей обнимает, как прежде. (с)
Прекрасно, просто прекрасно!
:red: :red: :red: :red: :red: :red: :red: :red: :red:

2012-01-22 в 23:56 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
Мирилас, спасибо!!! :shy:

2012-01-25 в 22:24 

~Anesti~
"If I had a flower for every time I thought of you, I could walk through my garden forever".
Мика*, чудесно! Спасибо Вам огромное! Валентин прекрасен!

2012-01-25 в 23:04 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
~Anesti~, спасибо! Валентин? :hmm: А, ну это он сам "виноват". :)

2012-01-25 в 23:06 

~Anesti~
"If I had a flower for every time I thought of you, I could walk through my garden forever".
2012-01-26 в 20:25 

Мика*
Se demande où ils le croient. (с)
рокэалвалюб, спасибо! :sunny:

   

Кэртианский гет и джен

главная